Пушкину 215 лет

Отрывок из поэмы «Пушкин»

V Non scholae, sed vitae discimus*

Умом на страже благородной цели
Сам Государь российский повелел
Собрать плеяду отроков в Лицее
И обучать веденью важных дел‚
Лелеять их под царскосельским небом
Вдали от люда, пагубных страстей,
Под оком просвещённейших мужей
Воспитывать Отчизне на потребу
И завершить задуманный проект
В коротких шесть неповторимых лет.

Среди аллей,
Задумчивой тиши дубов,
Под сенью влажных веток,
Идиллии причудливых беседок
И у прудов, где чаще ни души,
Где девушка, разбившая кувшин,
И яркой зеленью осыпаны поляны,
Прозрачен воздух, мысли полупьяны,
Дворец Екатерининский стоял;

Соединённый трёхпролётной аркой,
Лицей к нему изящно примыкал,
Светилась колоннада цепью яркой.
Здесь дух побед российских пребывал.

Античные богини Парфенона‚
Венера, Муза, спящая Юнона,
А между беломраморных колонн
Ажурной галереи Камерона –
Сократ, Тиберий, гордый Цицерон –
Вся мудрость мира и величье трона.

В прудах синело утреннее небо,
Шёл мелкий дождик на закате дня;
Занятия и службы до обеда,
Вечерняя застольная беседа,
Мундиры синие – лицейская семья.

В библиотеке – робкие шептанья,
Торжественный настрой профессоров,
Необходимость острая познанья,
История народов, дух призванья
И переплёты читаных томов,
Философов значительных пример:
Вольтер, Руссо, Вергилий и Гомер.

Мальчишек игры в лабиринтах зданий
И на полянах шумная возня …
В тринадцать лет прилив воспоминаний
Обременял их мало.
Но заря
Пожарищ
над Москвой вставала,
И шли полки, кирасами горя…
Под лязг лафетов с крепостного вала,
Под запах обгоревшего металла
Взрослели юноши, тот век благодаря,
С героями своими заодно
Сердцами пережив Бородино.

Незабываемые Пущин, Кюхельбекер,
Бестужев-Рюмин, Дельвиг, Муравьёв …
Стремился жадный вольнодумный ветер
К сокровищам распахнутых умов,
И юношам, взошедшим на Парнас,
Ночами грезился России славный час.

Был среди них младой служитель муз,
Поэт от Бога, звавшийся “француз”.
Очаровательный, стремительный и резкий,
Порывистый, как ветер лютых зим,
Любил он женщин. Сам упрямый, дерзкий …
Его бранил Жуковский, Карамзин.

Державин ему лиру передал,
Лицей окончен.
Грянул жизни бал.

* Mы учимся не для школы, а для жизни (лат)

 

ТАРУССКИЕ ЧТЕНИЯ. СТИХИ

Поэтическая Россия
(взгляд из «прекрасного далёка»)

На родину Есенина и Блока,
В Россию Пастернака, Гумилева
Вернется позабытая эпоха
Серебряного пушкинского слова.

B 1999 году, в наиболее тяжелые перестроечные годы, открывая в российском посольстве в Вашингто­не юбилейный вечер, посвященный 200–летнему юби­лею А.С. Пушкина, Сергей Юрский сказал буквально следующее: «Русская культура, основателем которой явился Александр Сергеевич Пушкин, просущество­вала двести лет»… Позже, в личной беседе он пояснил: «Все это в России уже никому не нужно и умрет вместе с нами».

Прошли годы… Миновали тяжелые для невостребо­ванных носителей культуры времена, и стало ясно, что великий актер, к счастью, ошибся в своих прогнозах.

Надеюсь, что нотка оптимизма, зарифмованная мною в приведенном четверостишии в противовес предсказанию Сергея Юрьевича, не была предосуди­тельной. Заметим, однако, что эта «нотка» относилась исключительно к поэзии – далеко не самому массовому, не самому «зрелищному», а потому и едва ли не самому «чуткому» показателю состояния культуры. Продол­жив свои последующие рассуждения применительно именно к поэзии, предоставляю читателям возмож­ность самим экстраполировать высказанные в этой за­метке мысли на понятие культуры в ее самом широком смысле.

Начиная разговор о перспективах развития русской поэзии, хочу опять обратиться к Пушкину, как «солн­цу» нашей поэзии, отправной ее точке.

Меня однажды спросили: «Как Вы думаете, сколь­ко еще лет в России будут помнить (чтить) Пушки­на?» Я поначалу слегка растерялся от такого «кощун­ственного» вопроса, и, поняв позже глобальную его сущность, попытался честно ответить на него хотя бы самому себе.

С одной стороны, не секрет, что подавляющее боль­шинство столичных школьников старших классов не смогут внятно объяснить смысл пушкинских строк: «бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая, ямщик сидит на облучке»… И я лично не усматриваю в этом ничего предосудительного: меняются времена, нравы, атрибутика и, соответственно, исчезают и на­рождаются слова и понятия; отражающие иной быт, но­вые технологии… – меняется язык.

С другой стороны, язык Пушкина в подавляющей своей части был, есть и останется навсегда той основой, фундаментом, на котором, собственно, и зиждется сам «великий и могучий».

При всем сказанном, мне представляется очевид­ным, что ответ таится не в сфере лингвистической, «культурологической», а в сфере, как ни прискорбно признать, политической.

Если предположить, что на каком-то витке разви­тия российского общества по неизвестным нам при­чинам «властям» понадобиться (не приведи Господь!) низложить «наше все» и предать забвению Его имя, то, убрав изучение Пушкина из школьных программ и прекратив переиздание его произведений, и без того достаточно тонкая популяция «хранителей прекрасно­го» постепенно «уйдет с миром», и, спустя всего одно поколение, можно будет с горечью констатировать пе­чальный факт забвения имени демиурга, создателя со­временного русского языка и гения литературы, каким является Пушкин.

А пока, не перевелись поэты на Руси! И дело не в том, каков почтовый адрес поэта – тот факт, что зна­чительная часть произведений создается сегодня авто­рами, по тем или иным причинам проживающими вне России, лишь подтверждает глубокую любовь к русско­му языку тех, для кого он остается родным, пушкин­ским.

В этой связи расскажу лишь об одном, близком мне факте. Вот уже более двенадцати лет в Лос-Анджелесе существует небольшой островок русскоязычной куль­туры, своеобразная сцена, с которой лучшие ее пред­ставители общаются со своей зарубежной аудиторией. «В литературно-музыкальном салоне “Дом Берлиных” русская поэзия и музыка являются предметами культа и отношение к русскому поэтическому Слову здесь са­мое трепетное».

Два года тому назад «Дом Берлиных» учредил ежегодную литературную премию «Серебряный стрелец». География проводимого нами конкурса – Россия, Америка, Германия, Грузия, Израиль, Ка­захстан, Туркмения, Белоруссия, Украина, возраст­ной состав участников (преимущественно молодежь двадцати-тридцати пяти лет), уровень представлен­ной поэзии, состав судейской коллегии – двадцать один судья из четырнадцати стран мира, являются ярким подтверждением того, что русская поэзия на­ходится на новом витке своего развития. Век тех­нологий, подаривших людям планеты возможность мгновенного общения, во многом способствовал «выживанию» всей мировой культуры и русской по­эзии, в частности.

Этим летом мы побывали на родине. Хочу прокомментировать еще один важный, с моей точки зрения, феномен возрождающейся России: склонность к реставрации былых, к счастью, не полно­стью утраченных, ценностей.

Не знаю, замечают ли, скажем, петербуржцы, то, что нам бросилось в глаза и приятно поразило: воз­вращаются старая российская символика, духовность, имена и названия, даже рецептура блюд…

Реставрируются здания, былая культура интерье­ра, налаживается изготовление предметов искусства в старых добрых традициях императорских фарфоро­вых заводов, великих мастеров прошлого…

Одним словом, идя вперед, Россия бережно вос­создает традиции дореволюционных времен, величие своей культуры. Не могу себе представить, чтобы, сле­дуя подобным путем, она с такой же мудростью и тер­пением не стала воссоздавать культуру и правильность речи – былой ее «флер». «Вначале было Слово»…

Не думаю, что в свой следующий приезд мне удаст­ся услышать: «Не соблаговолите ли Вы, сударь?..» или нечто подобное, но то, что язык станет правильнее, культурнее, изящнее, что он постепенно очистится от позднейших наслоений, на это я надеюсь и не без осно­ваний.

По тому приему, который мне как поэту был оказан в Петербурге, Москве, Переделкине, по реакции слуша­телей, пришедших на чтения, по последовавшим пред­ложениям от музея А.С. Пушкина на Мойке и передел­кинского Дома Творчества о дальнейших встречах, я могу судить о том, что интерес к поэтическому слову не иссяк, изящная словесность продолжает быть частью нашей культуры, той культуры, без которой, по опреде­лению Юрия Карякина, «нет достоинства, нет «самосо­стоянья человека», без которой трудно или невозможно ориентироваться в мире этом, зато легко потеряться, – потерять себя в нем, запутаться». Голоса поэтов совре­менности множатся, крепнут и слышатся все яснее и громче.

Вслед за пушкинским откровением, поднимающим нас до философского величия строки: «Я жить хочу, чтоб думать и страдать», автор настоящего эссе позво­лил себе в своеобразной «перекличке времен» продол­жить мысль Поэта, поставив перед современными твор­цами новую цель: «…и многое познать, чтоб выжить, и выжить, чтоб затем познать».

Успехов Вам, Ваше Величество Поэзия!

2009

Возвращаясь к «Памятнику»

В продолжение дискуссии, разгоревшейся в свое время на страницах литературного Альманаха «Интер­Лит», участников которого хочется поблагодарить за столь трепетное отношение к истории русской изящ­ной словесности, позволю себе привести несколько соб­ственных умозаключений по вопросу «Памятника», по­сле чего постараюсь сделать соответствующий вывод.

Начну с того, что «Пушкинский Календарь», из­данный в 1937 году издательством «Огиз» к столетию со дня гибели поэта, открывается исследуемым нами знаменитым стихотворением, упакованным в соответ­ствующую советскую пропагандистскую обертку:

«Великий русский национальный поэт стал родным и близким для рабочих, колхозников…» Далее цитиро­вать нет необходимости.

Книга «Звезда пленительного счастья»1 также от­крывается великим «Памятником». Далее цитирую: «А он с полным правом – как никто другой из поэтов – мог сказать о себе в конце жизни: Я памятник себе воздвиг… Этот памятник – все его творчество…»

В пушкинской энциклопедии «В своем знаменитом “Памятнике”2… Пушкин с вожделением перечисляет все недавно завоеванные русскими народы, которые рано или поздно откроют его книги».

И еще: «Эпиграф взят из оды Горация “К Мельпо­мене”»3.
В своем эссе «Александр Пушкин и его время» не­кто В. Н. Иванов пишет:
«Позднее поэт напишет, уже в Михайловском, сти­хи “Желание славы”:

…Желаю славы я, чтоб именем моим
              Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною
              Окружена была, чтоб громкою молвою
              Все, все вокруг тебе звучало обо мне…» 

Но ведь эту славу Пушкин уже имел тогда… И, мо­жет быть, эти стихи «Желание славы» были как бы пер­вой наметкой к величественному «Памятнику» поэта.

Если проанализировать отношение В.Н. Иванова к сложным, как общеизвестно, взаимоотношениям Поэта, адресата его стихотворения — графини Елизаветы Во­ронцовой и ее мужа, наместника его величества графа Воронцова, то становится очевидным изрядное «лукав­ство», с которым он пытается обелить Пушкина в оче­редной весьма неблаговидной любовной интриге поэта. Но это – тема совсем другого диспута. Нас же интересу­ет в этой связи только тот непреложный факт, что Пуш­кин к тому времени действительно был в зените славы. Только очень известному поэту могли сойти с рук по­добные «проказы» в адрес столь высокой особы4.

Из полного собрания сочинений узнаем, что стихотворение «Памятник» при жизни Пушкина не печаталось. И далее: «В автографе помета: 21 авгу­ста 1836, Каменный остров». «Стихотворение является
вольным переложением оды Горация, с заменой соот­ветствующих мест характеристикой собственного твор­чества. Переложение это сделано по образцу подобного же переложения Державина».

АНАТОЛИЙ БЕРЛИН

ПОЭТИЧЕСКАЯ РОССИЯ

1 А. С. Пушкин. «Звезда пленительного счастья», Москва 1990.
2 Пушкинская энциклопедия 1799–1999, Москва 1999.
3 Александр Пушкин, Жизнеописания, факты и гипотезы, Москва 1996.
4 А. Пушкин «Золотой том», Полное собрание сочинений, Москва 1997.
5 В. Вересаев «Пушкин в жизни», Советский писатель, 1936. Переиздан 20 лет спустя в двухтомнике из серии «Жизнь гениев», Лениздат 1995; Г.М. Дейч «Все ли мы знаем о Пушкине», Москва 1989.

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ СБОРНИК ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ СБОРНИК

С другой стороны интересно отметить, что ни в одном из имеющихся лично у меня изданий, являю­щихся «сводом архивных материалов и подлинных свидетельств современников»5, я не нашел материалов, отражающих значимость стихотворения «Памятник». И если бы этому стихотворению в то время придава­лось какое-либо серьезное значение современниками, то оно, бесспорно, было бы упомянуто ими наряду со скрупулезными отчетами о долгах поэта и прочими подробностями его жизни.

По-моему, начатая Лениным и Луначарским еще на заре советской власти канонизация Пушкина как осно­вателя русской литературы использовала стихотворе­ние «Памятник», не вдаваясь в детали его написания, в качестве самого яркого свидетельства «народности» великого барда.

Это цельное, хотя и не оригинальное произведение, с моей точки зрения, являлось программным как для Пушкина, так и для ряда других поэтов «всех времен и народов». В нем поэты, не стесняясь подражать друг другу, считали своим долгом взойти на нерукотворный пьедестал. Пушкин же, который, по всей видимости, не мог не думать о возможных трагических последствиях своих многочисленных опасных конфликтов, тем бо­лее посчитал необходимым написание своего варианта «Памятника».

Допустимо предположить, однако, что для Пушки­на «Памятник» мог явиться данью моде, своего рода эстафетной палочкой, или просто шуткой, баловством, которому он сам лично большего значения не придавал, ибо в противном случае такое весомое и, безусловно, благонадежное, с точки зрения цензуры, произведение увидело бы свет при жизни Поэта.

А, может, он просто не успел? Жизненные обстоя­тельства в ту пору складывались для Александра Сер­геевича самым неблагоприятным образом: огромные долги, сложные взаимоотношения в семье, скандалы в «свете». До шуток ли и пародий ему было? Ведь менее чем через три месяца после написания «Памятника», в ноябре тридцать шестого года Пушкин отправил Дан­тесу письмо с вызовом на дуэль…

Как бы то ни было, спасибо Александру Сергее­вичу за «Памятник». Мы выросли с этим произведе­нием на устах, мы пронесли его через всю жизнь, по­коления русскоязычных народов необъятной России помнят его наизусть. Поэт оказался пророком. И это главное.

При подготовке к двухсотлетнему юбилею Пуш­кина у меня возникла необходимость перевести «Па­мятник» на английский язык, что я и сделал, стараясь сохранить в своем переводе не только основное содер­жание, но, что не менее важно, и «музыку» этого посла­ния Поэта потомкам.

P.S. Повторюсь: Пушкин явно не претендует на ори­гинальность. Напротив, присутствует сознательная и очевидная ссылка на предыдущие варианты.

С тем, что последний катрен заставляет задуматься о цельности всего стихотворения, пожалуй, соглашусь. Лично я посоветовал бы, скажем, другому закончить «Памятник» на четвертом катрене (в любом из двух известных вариантов). Но опять же, кто посмеет кри­тиковать Поэта? Остается попытаться заглянуть ему в душу… На тот момент Александр Сергеевич, насквозь пронзенный и хвалой, и клеветой, почему-то решил обратиться к своей Музе с просьбой, изложенной в по­следнем четверостишии, и мы, действительно, никогда не узнаем в точности, что эти горькие, саркастические строки могли означать…

У меня, однако, имеется своя версия, по которой в этом заключительном (а он и на самом деле был едва ли не последним) катрене Пушкин обращается к самому себе, пытаясь урезонить свое восставшее эго:

Веленью Божию, о Муза, будь послушна,
(Принимай все так, как суждено Богом).
Обиды не страшась, не требуя венца,
(Поэту была нанесена страшная обида, после которой и венец не так уж значим).
Хвалу и клевету приемли равнодушно
(Пожелание себе не обращать внимания на обиды, кле­вету и хвалу, которые не важны в предчувствии надви­гающейся гибели).
И не оспоривай глупца.
(Не спорь со Светом – он того не стоит).

Заканчивая свое эссе, не удержусь от соблазна по­знакомить читателя со своим «Памятником»… На­сколько ирония переплетается в этой работе с нескром­ностью автора, судить вам.

              ПАМЯТНИК

Воздвиг я памятник вечнее меди прочной…
…нет, я не весь умру…
Гораций;
Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный…
…весь я не умру…
Г. Державин;
Я памятник себе воздвиг нерукотворный…
…весь я не умру…
А. Пушкин

Я в свой черёд взойду на пьедестал
И памятником стану после смерти,
Надеясь не смутить мемориал
Иронией безумной круговерти.

Поэтов единит Пегаса зов.
Когда стихов армада за плечами,
Нерукотворный грезится ночами,
И маятник рифмует бег веков.

Благословен компьютерный экран,
С которого читают наши лица.
Полночных бдений виртуальный храм
Хранит надёжно каждую страницу.

Каким бы ни был способ бытия,
Но на излёте завтрашнего акта
Отыщут в хламе диво артефакта –
Мой стих, в котором: «…весь не умер я».

 

 

 

 

 

Памяти Михаила А-Ш

Ах, вы ягоды-цветочки,
Непонятный жребий мой…
               Михаил Анищенко

Его душа была ранима, как нестареющий прострел,
И боль была неистребима – иначе жить он не умел…

Метался он по русским весям и, сочиняя словеса,
Был зол и добр, угрюм и весел… И с тем ушёл на небеса.

Дорогие друзья, собратья по перу!
Время быстротечно, и вскоре исполнится год с того дня, как не стало Михаила Анищенко. Его нет с нами только физически, поскольку в русской литературе, если ей суждено продлить себя, имя Михаила будет сиять для потомков гранями его Таланта. Его ранимая душа не выдержала мерзостей современного бытия… У меня сохранились обрывки нашей с ним переписки, и я хочу поделиться малой их толикой с миром, в котором чтят его стихи. Эти откровения поэта не должны кануть в Лету: его мысли, настроения  являются теперь частицей Истории Российской Словесности.

Михаил Анищенко: 27.07.2011, 20:07, «Tony Berlin» <gemini6@socal.rr.com
Анатолий, я тоже плачу. Всё гораздо страшнее, чем кажется. Бог глядит на  Россию, как на шагреневую кожу… А она всё меньше, меньше, меньше… И даже  Богу не по силам снова растянуть её. Так кончается жизнь на Земле. Конечно,  ещё не поздно. Но поэты были поэтами только у уничтоженных катаров. А мы для  мира сумасшедшие, юродивые.
Жить невыносимо, но надежда всё ещё остаётся. Значит, надо работать.
Обнимаю.
И ещё:
Ученик переходит на «ты»
По великому праву поэта.
Я повторяюсь, но ведь и Пушкин считал, что «ты» теплее.
Михаил.

Анатолий Берлин
Ну, Миша!!!
Пробрали до слёз…
Если суждено миру выжить, буду горд тем, что являлся современником поэта Михаила Анищенко.
Ваш Анатолий

Михаил Анищенко:
Дорогой Анатолий, между мной и Вселенной стоит маленькая рыжая женщина Татьяна-Омелия, и все беды становятся совсем не страшными, как морские волны после встречи с волноломом.
Я ждал Вашего письма. Рад. И стихотворение Ваше пришлось как раз по размеру моей боли. Но она уже уходит, уходит. Потому что я пишу новые стихотворения, навёрстывая десятилетия другой жизни, не то, чтобы пустой, но, увы, растраченной почти зря.
Высылаю Вам и жене Вашей новые стихотворения. Если какие-то из них не только растревожат, но и обрадуют вас (катарсис+эмпатия), я и вовсе буду на какое-то время счастливым.
До свидания.
Ваш Михаил.

Анатолий Берлин:
Дорогой Миша,
Вы — поэт от Бога! А когда Бог целует в темечко при рождении, это обязывает поцелованного 🙂 дарить миру свой талант… А за стихи большое спасибо! Прочёл с удовольствием. Моя жена вдруг отыскала в своих сумочках Ваш давнишний подарок, перечитала вновь и проинструктировала меня ещё раз сказать Вам спасибо и отправить ответный «стишок» из 8 строк, где-то созвучный с Вашим, что я с удовольствием и делаю 🙂
…И жду, когда жена проснётся, чтобы прочесть ей Ваш новый презент 🙂
Привет Татьяне.
Ваш Анатолий

Михаил Анищенко:
Анатолий, ты же прекрасно знаешь, что тетиву поэтического лука растягивает вовсе не поэт.
«Как вы пишите?» — спрашивали Анну Ахматову.
«Мне диктуют», — отвечала она.
Да и вообще на земле нельзя беречься. Поэтому я очень не люблю фразу-пожелание «Берегите себя».
«И нельзя беречься, и нельзя беречься!»
Да и дедушка завещал мне вечный бой.
«Покой нам только снится».
А жить я буду надрывно, страшно, но долго.
Как токо успокоюсь — умру.
Обнимаю.
Михаил.

Анатолий Берлин:

Михаил, дорогой! Мы находимся на схожих позициях, только точки отсчёта (наблюдения) у нас разнятся. Не мне давать тебе советы из своего «прекрасного далёка», но мне думается, что и тебе не надо рвать себе сердце… Твой талант нужен многим, но, прежде всего, ты сам нужен дорогим тебе людям, а потому, попробуй слегка ослабить тетиву своих нервов.

Ниже привожу наиболее значительную часть нашей переписки в связи с присуждением третьего места Михаилу Анищенко на конкурсе «Серебряный стрелец» в 2011 году:

Дорогой Анатолий.
Увидел судейские оценки. Вам — спасибо. Но я везде опущен ниже среднего. При таком положении я не могу чувствовать себя достойным вашей премии. Это моё сокрушительное поражение. Ухожу опять на дно, и выныривать ещё раз не хочу. Думаю, что если вы отдадите третье место другому человеку — всем будет хорошо.

С уважением,
Михаил Анищенко.

Дорогой Михаил, здравствуйте! Позвольте сказать Вам, как Вы неправы, отослав подобное заявление.
…Стихи, как и вкусы, настолько отличают как поэтов, так и судей, что «разброс» мнений и оценок (и немалый) просто неизбежен. Думаю, Вы с этим согласитесь?!
даже тот, кто занял первое, не обязательно будет присутствовать у кого-то из судей даже в первой двадцатке…
Задача нашего конкурса – быть максимально объективными…
…Мастерство авторов, участвовавших в конкурсе, как Вы можете сами убедиться, весьма и весьма высокое. Количество присланного материала огромно… При всём при этом, однозначность судейских оценок просто представляется немыслимой… Вообразите себе на минуту, что таковая «однородность» состоялась. Она, несомненно, была бы расценена (и справедливо) как сговор судей. Именно потому мы и привлекаем к судейству максимально-возможное количество судей.
…Как видно из прилагаемого мной списка, баллы при таком составе участников располагаются очень близко, и не мне (и никому другому) менять результаты, и не Вам, уважаемый Михаил, отказываться от заслуженной премии, с чем Вас ещё раз и поздравляю.

С искренним почтением,
Анатолий

Как хорошо, что вы сколь далёкий, столь и мудрый человек, Анатолий!
Спасибо, что сквозь цветной туман моих эмоций и метаний, увидели суть,
так нужную мне сегодня. Будем считать, что я погорячился и вспылил. Но
эти чувства после вашего письма остыли, как раскалённые железки, опущенные
в холодную воду.
Остался от них один «пшик». Мне стало легче. Лучше.
Я уже в порядке.
С уважением
Михаилил Анищенко.

Ну, и ладушки, Михаил 🙂
Главное — это мир с собой! А тут уж сам Бог велел: в таком трудном поединке победить…
С уважением и наилучшими,
Анатолий

Спасибо, Анатолий. Мы, с моей Омелией-Татьяной, как раз видели деньги во сне. Зелёные, как моя тоска. Сон в руку. Омелия рада. Татьяна рада. Я радуюсь вместе с ними.

На будущее: если от меня нет долго ответа, это вовсе не означает гордыню или запой. Просто в моей деревне, в Чуровой долине, где чудеса, где леший бродит, интернет работает далеко не всегда.

Ещё раз — спаси бог.
Всего доброго.
Михаил.

Моё отношение к квадрату

…нетленный образ спрятан в склепе
непроницаемой ночи,
и созерцатель сути слепнет
от света смоляной свечи.
.                        Анатолий Берлин

Первый вариант эссе на тему “Квадрат Малевича», самым мистическим образом вдруг сложившийся в моём сознании, также непонятно какими силами был удалён из моего компьютера, будто эти силы решили проверить, на самом ли деле подаренное мне видение закрепилось в памяти, превратилось в стойкую позицию.

Итак, я постараюсь по крупицам воссоздать вчерашнее просветление на тему, от которой я был весьма далёк, над которой никогда не задумывался всерьёз и не пытался не только вникнуть в глубину вопроса, но даже поинтересоваться мнением тех, кто «по умолчанию» должен его, это мнение, иметь.

Иными словами, каким бы созвучным с «официальной» точкой зрения или, наоборот, нелепым ни оказался ход моих мыслей, я утверждаю, что приводимые мной выкладки лишены какого-либо влияния извне и являются личным «девственным» откровением совершеннейшего дилетанта в живописи, но, тем не менее, поэта, не лишённого воображения. Объект исследования, по-моему, является не столько предметом живописи, сколько предметом философии.

Начну с практически всем известного наблюдения: изображение женщины, лишь слегка прикрытой одеянием, волнует особей мужского пола с гораздо большей интенсивностью, чем просто созерцание обнажённой натуры. Некая «недосказанность» провоцирует воображение и заставляет «домыслить» образы скрытых частей тела. Пространства для игры воображения, прямо скажем, немного, но каждый, тем не менее, видит что-то своё…

Перейду к более сложной задаче, явившейся триггером на моём увлекательном пути к «прозрению», и поделюсь логическим ходом своих мыслей, перекинув «мостик» от первого примера к, собственно, самому предмету обсуждения – «Чёрному квадрату».

Вообразим себе выставленную в музее неоконченную (не исключено, что намеренно) работу скульптора, представленную в виде куска мрамора, на котором проработаны всего лишь несколько отдельных деталей тела человека:  большой палец правой ноги, левый локоть и левое ухо, нижняя часть спины… Вероятно, большинство посетителей музея пройдут мимо подобного экспоната, не задерживая на нём своего внимания и лишь немногих он «притянет» к себе надолго. Эти немногие, остановившись, пытаются проделать грандиозную работу по воссозданию в своём воображении возможных вариантов обозначенной несколькими штрихами скульптуры. Процесс созидания высвобождается от оков инерции мышления и овладевает творческой личностью. Воображаемое изваяние в своей конечной фазе зависит от личных качеств, опыта, предпочтений, художественного вкуса и пр., и пр.

Вот мы, наконец, и добрались до работы Казимира Малевича «Чёрный квадрат»! Что это: чудачество, эпатаж или приглашение к разгулу игры воображения, доведённое до своего экстремального выражения?

Предположив последнее, назову вслед за иными эту работу гениальной – гениальной, естественно, не по художественной сложности выполненного рисунка (заметьте, я даже ни разу не назвал это картиной): подобный чертёж мог бы выполнить любой из нас, вооружившись школьной линейкой. Гениальность состоит в философской сути этого холста, мимо которого до недавнего времени и я прошёл бы в потоке созерцателей, пожимающих в недоумении плечами.

«Чёрный квадрат»!?

В его пространстве способно спрятаться зловещее и привлекательное, чудовищное и красивое, доброе и злое… Любые химеры, уместившиеся в  конечный результат, – это не что иное, как творение человеческого воображения, творчества, фантазии, способных простираться бесконечно. Я бы нисколько не удивился проявлению «воли» избранного числа наблюдателей, мысленно проникнувших в третье измерение квадрата, в глубине которого можно плутать бесконечно.

Именно в этом открылась для меня Истина Квадрата, и пусть каждый увидит в Нём своё!

P.S.
Интересно, что «квадрат» в строгом понимании геометрической науки таковым не является: это четырёхугольник, очень близкий к квадрату. Заметить погрешность может лишь тренированный наблюдатель, а потому осмелюсь предположить, что такое преднамеренное искажение геометрии «абсолютного» квадрата имело целью создать ещё большую неопределённость, подсознательное беспокойство… Мой близкий друг, Доктор В.С., утверждает, что первичным является вовсе не название полотна, т.е. Малевич нарисованную (заметьте, не начерченную) им геометрическую фигуру просто назвал Квадратом.

P.P.S.
Ты чего боишься больше всего ?
— Дантистов! А ты?
А я больше всего на свете боюсь темноты…

— Почему?
А ты представляешь себе, сколько в темноте прячется дантистов?!

А если говорить серьёзно, то существует ещё один неосязаемый «продукт» любого творения, и «Чёрный квадрат» как нельзя больше приближает нас к тайне его воздействия на людей.

Почему столько секретов хранится в темноте? Темнота есть незнание. Визуальные образы, создаваемые художниками, также как музыкальные или литературные, влияют на людей либо положительно, либо отрицательно. Энергетические потоки наших мыслей, эмоций создают ментальные мыслеформы, а чёрный квадрат, скорее всего, создаёт отрицательный их поток.

Любое художественное творение, выставленное для «всемирного» обозрения, неизбежно образует группу фанатов, а вместе с нею возникает и соответствующий коллективный спирит – эгрегор… Но это уже тема для другой дискуссии.

И последнее: Существует множество возможностей спровоцировать неуёмное воображение и пылкую фантазию наблюдателя. Чаще всего это происходит на «местном уровне». Малевич спровоцировал весь мир!..

 

Поэзия весёлой быть не может

На стыке боли‚ счастья‚ нервной дрожи‚
В сиянии тернового венца
Поэзия весёлой быть не может‚
Омытая страданием творца.
                             Анатолий Берлин

Само название настоящего краткого эссе уже в какой-то мере даёт ответ на звучащий достаточно часто вопрос: «Почему в Ваших стихах столько печали?» Правомерность подобного интереса, безусловно, тема не новая, волнует умы людей пытливых и заставляет задуматься авторов «невесёлой» поэзии.

В самом деле, почему лучшие образцы поэтического творчества пропитаны грустью, меланхолией, а то и просто трагизмом? Со школьных лет мы привыкли к мысли, что «турбулентность» стихов есть следствие накала страстей, эмоционального надрыва в жизни того или иного поэта, и иного не дано. Чтобы писать стихи, побуждающие читателя сопереживать, заставляющие вибрировать струны его души, необходимо самому поэту пребывать в состоянии, по меньшей мере, близкому к нервному срыву. Только тогда он способен зажечь читателя огнём своего дарования, облечь эмоции в слова, возбуждающие нервные рецепторы читателя и не оставляющие места равнодушию. А для этого поэту просто необходим допинг в любом  виде: будь то сильная страсть, внутренняя трагедия, ненависть, дуэль, наркотики, пьяный загул или просто такая организация нервной системы, при которой он чувствует страдания окружающего мира каждым своим рецептором.

Поэт – духовно сложноорганизованный человек. Он всё воспринимает острее и болезненнее для себя, и его поэзия не может долго пребывать в своей праздничной, радостной стадии. Она «нашпигована» ощущениями своего творца – человека чувственного, остро воспринимающего как мир вцелом, так и малейшие, едва заметные простому глазу частные проявления бытия. Потому, судьбы поэтов чаще бывают трагическими, и, если даже это не так, то именно они облачают свои эмоции в поэтическую форму и разносят их по миру.

Наше представление об истоках творчества, априори признающее «право» художника стоять над принятыми обществом правилами поведения, не всегда и не всеми поэтами  утилизируется,  хотя известная доля истины состоит именно в том, что поэту так или иначе необходимо пережить «нечто», дающее ему возможность преобразовать выброс адреналина в незабываемые строки стихов. Это «нечто» может быть либо реальным событием его жизни, либо опосредованным, возникшим не из личного опыта, а привнесённым, осознанным и интерпретированным. Если верить в реинкарнацию, опыт прожитых ранее жизней может, перемещаясь из подсознания, также явить свой лик в неведомо откуда взявшихся темах, образах, откровениях.

Не открою Америки, если скажу, что воображение потребителей новостей, коими мы все являемся, будоражат события вовсе не самые весёлые. Какой материал дают нам средства массовой информации, чтобы держать у экранов телевизоров, заставить прочесть газету? Негатив!!! Хорошие новости недолго занимают умы людей, а потому известия, кроме, разве, редких экстраординарных событий, вызывающих положительные эмоции (таких как полёты в космос, например) изобилуют сообщениями о катастрофах, полицейской хроникой и т.п. Поэт, в свою очередь, апеллируя к людским чувствам, ведёт читателя туда, где всплеск его (поэта) собственных терзаний вызовет эмоциональный резонанс.

Какие фильмы запомнились нам на всю жизнь? Чаще всего те, которые представляли собой как бы «истину в миноре»: противоречия во взаимоотношениях людей, вражда, доведённая до крайности, такие жизненные коллизии, как интриги, несчастная любовь, измена, ревность, военные действия…
Можно, конечно, продолжая этот список, говорить о том, что множество компонентов нашего бытия, такие как жажда обладания чем-то или кем-то, экстаз, безумие и заблуждение, мистика, и другие реалии неординарных с точки зрения простого человека состояний являются «пищей» для поэта.
Можно, пойдя дальше, углубиться в теорию о том, что, по утверждению многих учёных и философов, в основе всех поступков человека лежит страх. Именно тотальный страх,  распадаясь на великое множество страхов конкретных, оказывает гораздо большее влияние на нашу жизнь, чем это кажется на первый взгляд. Но мы отторгаем эту теорию, боясь признаться самим себе в её правоте. Мы живем, заражённые  вирусами страха, и люди с более высокой организацией психики – поэты в особенности – обладая, как правило, пониженным иммунитетом, заболевают «страхом» прежде своих читателей. Это их «лидерство», преобразованное нередко в манеру поведения, эпатаж часто является важнейшей частью успеха.

Пищей для любого художника является жизнь во всём её многообразии, и справедливости ряди, нельзя не отметить  произведений, написанных в состоянии положительного возбуждения, эйфории авторов. Более того: выступая оппонентом собственных умозаключений, не могу исключить из обсуждения светлую поэзию Пушкина, ироническую поэзию Саши Чёрного, детскую поэзию Барто, Маршака, Чуковского, эпиграммы Марциала, басни Эзопа, Крылова… Однако, этот пласт поэзии я склонен считать куда более тонким в сравнении с «поэзией инграмм», «продиктованной» отрицательными эмоциями, глубоким чувством грусти. В любом случае, поэзия всегда была ближе индивидам чувственным, ранимыми, с достаточно развитым интеллектом, нежели людям «грубого помола».
Но, опять же, это моя сугубо личная точка зрения.

Невзирая на то, что я отвёл определённое место «альтернативному» поэтическому творчеству, я предвижу достаточно аргументированные возражения. Должен заранее подчеркнуть,  что множество песенных текстов, особенно весёлых, поэзией по большому счёту не является, хотя некоторые из них превращаются в негрустные шлягеры. А вот романсы, которые чаще пишутся на хорошие стихи, редко бывают шутливыми и весёлыми. В них – страсть, печаль, боль, мольба, негодование…

Вот как определяет поэзию просветлённый мастер нашего времени, философ Ошо: «Это нечто такое, что случается, когда слова расположены в определённом порядке, — но большее, чем определённый порядок слов. Это не грамматика, это не язык – это нечто трансцендентальное, нечто, вызываемое к жизни словами. Слова дают повод к тому, чтобы случилась поэзия».

Не уверен, что указанная трансцендентальность поэзии имеет одним из своих элементов что-либо лучезарное. Когда нам не хватает слов, чтобы описать адекватно какие-то понятия, предметы, или передать состояние души, приходится поэзии употребить все свои резервы: интуитивность, метафоричность, аллитерации, ритмику для того, чтобы тема зазвучала, взволновала, стала ближе и даже понятней.

Пульс стиха, его эмоциональная моторика зависят от авторского, часто подсознательного, психического фона. У женщин эта моторика несколько отличается от мужской своей сравнительной мягкостью, наличием большей «гласности», позволяющей стихам даже при всей их серьёзности звучать пластичнее.

Что такое «весёлая» поэзия? Чаще всего, это бытовая зарисовка, апеллирующая к сознанию читателя на достаточно примитивном уровне.

Философская лирика подразумевает определённую позицию автора, и, опять же, если исключить достаточно ограниченный жанр иронической поэзии, эпиграмм и басен, то в поле её осмысления мне не видится сколько-нибудь значительного надела для радости.

Даже стихи о природе, носящие, по большей части, созерцательный характер, часто изобилуют нотками печали: «Поздняя осень, грачи улетели» или «…что пришло процвесть и умереть»…
«Страдание – лучший материал для вашего искусства» – сказал знаменитый музыкальный педагог и философ Виталий Маргулис.

Хочу в заключение привести слова современного поэта Льва Болдова: …«из всех поэтов мне интересны лишь те, кто ощущает себя живущими не только «здесь и сейчас», в чьих стихах, как в раковине, шумит Время: Гумилев, Пастернак, Арсений Тарковский, Окуджава… Я считаю, что поэт – это прежде всего мироощущение, а не профессия. Это тот, кто живет на ином градусе души, нежели большинство людей, и не боится обнажать свою боль, рискуя, что у многих это вызовет лишь кривую усмешку… «Все прочее — литература», как сказал Верлен устами Пастернака…»

P.S.
Прошло много лет со дня написания этого эссе, и совсем недавно я издал небольшой поэтический сборник под названием «Стихи не для всех» – собрание работ, скомпилированных по признаку острой социальной направленности с жёсткой, подчас даже агрессивной, манерой исполнения. В предисловии, в частности, сказано: «Стихи подобного рода, представляющие собой экстремальную поэзию, не предназначены для праздного чтения (приятного времяпровождения), а призваны будить в душе глубокие чувства, заставить человека задуматься о происходящем окрест, позиционировать себя в окружающем мире».
Для «человека разумного» «невесёлая» поэзия была, есть и будет необходимой пищей для ума.

Продолжаем думать

По прочтении материала «Человек цитирующий» Александра Минкина под рубрикой «Что думать»  (http://www.mk.ru/social/article/2012/04/05/689826-chelovek-tsitiruyuschiy.html), мне захотелось  «процитировать» (те, кто уже прочли Минкина, поймут) несколько мыслей по поводу… Я не стану брать в кавычки нижеизложенное, как не делаю этого при публикации стихов, подаренных мне Вдохновением, Божественным Началом или (для неверующих) Информационным полем Вселенной.

Нам всем нередко приходится наблюдать совершенно осмысленное поведение животных, которое никак не поддаётся объяснению с позиций уважаемого нами со школьных лет академика Павлова. Но, как правильно указано в эссе, Человек Разумный, по моему мнению, делающий такое количество неразумных поступков, что заставляет усомниться в  правильности такого определения, получил в дар от Природы уникальный инструмент общения – возможность цитирования. Итак, речь и возникшие вслед за ней другие формы передачи информации создали цивилизацию в существующем сегодня виде. Способность фиксации и передачи мысли в форме звукоряда (речь, музыка) или механической записи на бумажном носителе явились фундаментом этой цивилизации и, несомненно, являются непременным условием прогресса.
Действительно, человеческая речь состоит из клише, устойчивых словосочетаний (он говорит языком передовиц), и процесс отыскания свежих, доселе неиспользованных или, скорей всего, не дошедших до нас вариантов соединения слов, сродни изобретательской деятельности. Преподавая некоторое время английский язык, я заставлял заучивать наизусть готовые фразы, объясняя студентам, что это является кратчайшим путём к освоению языка и чем шире набор используемых клише, тем богаче будет звучать их вновь обретаемый язык. В родном же языке, уйти от избитых, затасканных сравнений, образов, определений, что постоянно приходится делать поэтам, является одной из главных задач построения речей статей и т.п. Новизна и свежесть звучания текста означает энергетический прорыв, озарение, продиктованное Свыше, и вызывает ответное благодарственное чувство реципиентов.

Кто же диктует «авторам» шедевров, которые часто таковыми не становятся, если «вдохновение ошиблось адресом», их содержание? Каким образом скульптор отсекает от глыбы мрамора всё ненужное, обнажая прекрасную Галатею?  (Кажется, эту мысль я тоже «цитирую»: недавно прочёл в какой-то хорошей книге).

Попробую с позиций своих скромных достижений на ниве Поэзии проанализировать личный опыт. Мои стихи часто начинаются с вибрации, с посыла, что я должен срочно записать. Этот посыл, зачастую, приходит тогда, когда записать не удаётся, и тогда возникает ситуация: «…никого не застав, ушла». Обидно бывает до слёз: эта мысль невозвратима и всегда кажется лучшей из того, что когда-либо было подарено. Когда же Благословение исполняется, то нередко приходит ощущение того, что текст, действительно, диктуется . Кто-то водит моей рукой (почти, как в случае механического письма на сеансе медиума), и правка почти не бывает необходимой. Более того, когда случается через какое-то время перечитать записанное, не оставляет чувство удивления от того, что под этим текстом стоит моё имя. Особенно остро я это чувствую при эзотерическом содержании стихов. Друзья, занимающиеся предметом серьёзно, неоднократно указывали, что я пишу о том, чего знать ещё не могу, т.е. являюсь порталом, передатчиком чьих-то мыслей.

Но такое случается далеко не всегда, и Поэт усердно строгает волшебное бревно, извлекая из него Буратино, «изводит единого слова ради тысячи тонн словесной руды». Тогда ему, самонадеянно кажется, что он сам является Демиургом – Творцом написанных им строк. Может, оно и так в случаях со стихоплётами (да простят меня не целованные Богом в темечко сочинители). Но, как мудро сказал в своё время Шолом-Алейхем: «Талант, как деньги. Есть – так есть, нет – так нет…». Правда, все мы слышали о чудесных случаях, когда после серьёзных травм головы люди начинали творить, становились ясновидящими… Я лично знаком с прекрасным поэтом, который стал таковым в зрелом возрасте после пережитой им клинической смерти. Но это уже не тема настоящей заметки.

Цитировать, так цитировать… В недавней очередной конфронтации с российской действительностью Валерия Новодворская так сказала о фильме «Цитадель» Никиты Михалкова: «Понял ли Никита Михалков, что он поставил? Неважно. Великому художнику дано сотворить правду, даже если он не в силах осмыслить ее».

«Нет ничего нового под солнцем»… Вспоминаю нашу с супругой поездку в Грецию. Музей Археологии: женскому лицу из раскопок пять тысяч лет – Модельяни! Величие Знаний не имеет границ, их надо лишь каким-то образом заполучить в подарок. Всё, что было и ещё будет создано по шкале нашего времени, присутствует одновременно, сейчас, на вертикальной временной оси. Можно, уподобившись минкинскому физику, сказать «глупость, бред», а можно и наоборот: поверить в невидимое Высшее, подобно тому, как мы верим физикам, также никогда не видевшим мезонов и кварков. Важно то, что вне зависимости от нашего неверия, яблоко продолжает падать, а откровения продолжают бомбардировать землян. Так что – лучше верить! Спешите записать и процитировать – иначе это сделают другие.

И в заключение: Великий русский язык с его многообразием форм построения фраз и образования слов, образностью, метафоричностью, падежными окончаниями, уменьшительными и ласкательными суффиксами – едва ли не самое ценное, чем владеет Россия. Но, как и всё остальное в этой земле, и он гибнет в вакханалии всеобщего разгильдяйства и неуважения. От него остаются заимствованные и переиначенные термины из иностранных языков, убогие, неопрятные слова из различных не очень уважаемых лексиконов, неграмотные в своей основе словообразования с неправильными ударениями, неточным смысловым значением. И если Россия хочет занять достойное место в цивилизованном мире, она не может позволить себе «разбазарить» ещё и это богатство – лексику, созданную трудом писателей, философов и поэтов, записавших и процитировавших Божественные послания.

Бабий Яр, семьдесят лет спустя

Некого прощать
Я — каждый здесь расстрелянный старик.
Я — каждый здесь расстрелянный ребенок.
.                                                       Е. Евтушенко

Забыть – намного проще, чем признать,
А отрицать – подлей, чем извиниться…
Но помнит дочь, как говорила мать:
«Ведуть до яру всiх жідів, дивіться».

Хранит земля седую память лет,
Их семьдесят прошло с годины страшной,
«Над Бабьим Яром памятников нет» –
Писал поэт об этом дне вчерашнем.

Издохли полицаи-палачи
Без слова покаянья, без огласки.
Их правнуки футбольные мячи
Гурьбой гоняют по могиле братской.

Не их вина в том, ЧТО произошло,
Не учат в школах нынче состраданью,
Им невдомёк: запамятовать зло –
Потворствовать повторному закланью.

Завис вопрос, безжалостный, как смерть,
Над выродками в званье человека:
Удастся ли из памяти стереть
Им боль и быль о преступленьи века?

Бессрочна вырождения печать,
И я кричу в их погреба забвенья
Проклятье тем, кто не хотел признать,
И тем, кто не вымаливал прощенья!

P.S.
Я получил много откликов на это стихотворение, среди которых случались и осуждающие. Под влиянием некоторых из них, которые посчитал справедливыми, я переработал начальную версию стихотворения. Привожу его здесь, убрав с учётом критики некоторую двойственность прочтения. «Обратная связь», особенно необходимая в стихах «гневных», позволила мне провести более строгую идентификацию «действующих лиц».

Ряд комментариев после проделанной мною работы пришлось удалить, поскольку в новом варианте стихотворения отсутствуют те моменты, которые «спровоцировали» критику и ответы на неё. Имеются, однако, мысли, которые хочется изложить в прозе, ибо, действительно, тема Холокоста продолжает оставаться актуальной, острой, в особенности с учётом угрозы мусульманского экстремизма всёму цивилизованному миру.

Моя небольшая «исповедь» связана либо с некоторыми строчками оригинальной версии стиха, которые я сохранил, либо навеяна комментариями, приведёнными в отзывах. По некоторым цитатам и моим ответам можно судить о том, что именно мне вменили в вину. Зачастую, это просто мысли, которые захотелось высказать по затронутой теме дополнительно.

Итак: На месте зверского истребления десятков тысяч людей, там, где  должен находится Мемориал погибшим, разбит парк отдыха, на котором мальчишки (правнуки) гоняют футбол (или пьяницы распивают спиртное)… И суть не в том, сколько физических «метров» отделяет место «фиесты» от места массовых расстрелов, а в том, что внуки и правнуки убийц даже не знают об этом, им никто не объяснил, насколько кощунственно звучат возгласы победы при забитом мяче.

Они также не ведают, что даже страны, воевавшие на стороне Германии, пытались (и довольно успешно) сохранить своё еврейское население. Такого поголовного его истребления не допустил никто! Сами немцы не смогли бы справиться с «задачей» подобного масштаба без активного участия местных изуверов.

Поражает сам факт жалких, но весьма успешных по результатам, попыток замалчивания и нежелания признать, осудить (немцам хватило мужества), принести соболезнования и извинения за происшедшее. Разве последующие поколения не должны были быть воспитаны на недопустимости повторения подобного? Как упадок района города начинается с одного разбитого окна, так марши новых подонков начинаются с игры в футбол на месте преступления.

На площади Тяньаньмэнь в Пекине в 1989 году в результате действий военных были убиты и ранены от 1000 до 3000 гражданских лиц, однако экскурсантам (я сам лично это слышал) до сегодняшнего дня нагло лгут, что никто не пострадал. Идеологи стран, участвовавших в истреблении невинных людей, определили целью стереть из памяти людской происшедшее злодеяние. Этого невозможно скрыть совсем, и тогда они пытаются разыграть «карту времени», что пора, мол, забыть… Пора забыть? Забыть без признания и раскаянья?  Но это же подло! Именно такая политика может привести к повторению… Не потому ли по улицам украинских городов свободно маршируют неофашисты? Не потому ли повсеместно появляются свастика и объявления в формате: «Всем евреям города Киева…»?

В Киеве 13 марта 1961 года произошла «Куренёвская трагедия — техногенная катастрофа, когда сточные воды из-за работ по замыву Бабьего Яра, прорвав дамбу, затопили район Куренёвку и привели к многочисленным жертвам». Ровно через двадцать лет!.. Случайность? Да, бедствуют люди! Никто не хочет задуматься, почему?  Мы говорим о карме. А ведь карма, в первую очередь, это вселенский причинно-следственный закон, осуществляющий реализацию последствий действий человека, делающий его ответственным за свою судьбу. Только «выродки» (иначе не назовёшь) могли принять решение вместо Мемориала погибшим создать свалку строительных отходов в Бабьем Яру. Не получилось – разбили парк…

Я проклинаю тех, кто своим упорным нежеланием признать и покаяться, обрекает  грядущие поколения страны платить «кармическую цену». Были и такие, кто жертвовали своей жизнью ради спасения мирного населения, но «праведник Лот» не в состоянии уберечь Содом…

Да, поэтам приходится в этом мире писать «кармически неправильные» стихи. К величайшему сожалению! Даже «оторвали мишке лапу» – «кармически неправильно», так что уж там… «Бабий Яр» Евтушенко прозвучал, как выстрел (нет, как взрыв!) – я это помню.

И закончить свой ответ приходится опять-таки высказыванием ненависти. Опасно это, и я, как человек, интересующийся эзотерикой достаточно серьёзно, это понимаю, но если этого не скажет поэт, то кто скажет?

Отрицание
Зло надо ненавидеть
 .             А. Берлин

Забавы ради обладатель «Цейса» фиксирует на плёнку происходящее… Кадры кинохроники шестьдесят лет спустя: человеческие призраки, обтянутые пергаментной кожей, своим неисчислимым количеством вызывают рвотный рефлекс у людей со среднестатистической психикой. Бульдозеры зла сгребают обломки тел, транспортируя их к промозглым рвам последнего приюта. Груды одежды, обувь различных размеров, волосы без их владельцев… Часы, кольца и прочее «золотишко» утилизированы ранее.

В зале раздаётся мерзкий смешок, исходящий из гнилого рта, даже не пытающегося скрыть нелепость и непростительность своей вероломной интервенции в Человеческую Трагедию, в жуть момента.

Язык соседа белеет от гнева. Слишком велика дистанция между точками зрения, чтобы вступать в полемику. Какой смысл приводить аргументы, которые априори не будут даже выслушаны, тем более – приняты.

Можно только взорвать мерзавца или… Взорвать себя!

Пульсирует височная артерия,
Выстукивая азбуку раздумий,
Как будто бьет шальная артиллерия
По нервам оголённого безумия.

Нет, не по швам одежда арестантов
Срывалась вместе с истощённой кожей,
Когда сквозь мясорубку лёгких танков
Пропущены,
 .            белели в мёртвом поле,
На лица и останки непохожи,
Сугробы человеческого горя.

История купается в навозе,
Цинична ложь – а справедливость тленна…
И если «ЭТО» не случилось вовсе,
То значит «ЭТО» грянет непременно…