Стихи не для всех

ОТ АВТОРА

Моя новая книга «Стихи не для всех», первоначально названная «Стынет кровь», представляет собой собрание работ, скомпилированных по признаку острой социальной направленности с жёсткой, подчас даже агрессивной, манерой исполнения. В ней представлены стихи разных лет, объединённые заведомо волнующими аспектами бытия, в котором мы все взаимодействуем, сосуществуем и которое является нашим «жизненным пространством».

Стихи подобного рода, представляющие собой экстремальную поэзию, не предназначены для праздного чтения (приятного времяпровождения), а призваны будить в душе глубокие чувства, заставить человека задуматься о происходящем окрест, позиционировать себя в окружающем мире.

При достаточно разнообразной тематике произведений всех их объединяет эмоциональная напряжённость. Часто это просто крик души автора, взывающего к читателю обратить свой взор в сторону проблемы, затрепетать от образной и смысловой насыщенности текста, пробудить задремавшие было базовые инстинкты: самосохранения, продолжения рода, человеческого сострадания…

Я не ставил своей задачей воздействовать на рудиментарные рефлексы, которые являются показателями состояния психики человека, но несомненен тот факт, что слушая эту поэзию, вы можете ощутить и озноб, и мурашки, и спазм в горле, и невольно набежавшую слезу…

Стихи в сборнике расположены в алфавитном порядке, но символично, что он открывается стихотворением «Адреналин». Учёные полагают, что умеренный выброс адреналина крайне полезен. Он задерживает постепенное угасание интереса к жизни, обостряет внимание, слух и зрение, немного повышает артериальное давление, омолаживая таким образом весь организм. «Сорок минут экстремальной поэзии» — это также когнитивные упражнения (гимнастика для ума), помогающие отсрочить естественный процесс увядания.

Читайте, вникайте в смысл, заучивайте полюбившиеся строчки и оставайтесь молодыми!

С любовью, Анатолий Берлин

 

Адреналин

Забившись во вселенскую нору,
Все, как один, вовлечены в игру
Жестокую…
Не ведая о том,
Что истина, которую жуём,
Есть ложь, обман, напетый королём,
А жизнь – ничто…
Мы для того живём,
Чтобы отдаться власти без любви,
А если глуп и жалок – то люби!..

Люби пустое скопище разинь,
Рождающих рабов, ублюдков, монстров,
Безумия для верности подкинь
В огонь самосожженья и юродства.

Адреналин – наш Бог, адреналин,
Питающий поступки и свершенья,
Идёт с ним в бой послушный мещанин
С Высокого хмельного разрешенья.

Будь прокляты властители судеб,
История скрывает ваши тайны…
Вся жизнь – вопрос!
И через сотню лет
Найдут ответ – как водится, банальный…

Блуждание во сне

Железным пальцем тычет Вий
В мой сон тяжёлый, как вериги,
В злобе ночных перипетий
Блуждаю от Ухты до Риги,
И не найду, где мне сойти,
Чтоб Петербургом зацепиться
За самый краешек пути –
Ни зги, испуганные лица.

Проснуться не хватает сил,
Камены плоть мою терзают,
Хочу писать, но нет чернил…

Смогу прийти в себя? — Не знаю…

Вращение

Жизнь – словно шар‚
что вниз неосторожно
Бежит стремглав‚ утратами пыля‚
События неся по бездорожью
К последней‚ нижней точке бытия.

Шар катится‚ непоправимо ранен
Рассчитанной инерцией беды,
И розы алые цепляются шипами
За гладь стекла‚ податливость воды

Шар катится‚ и чувство сопричастья
Тревожит неизбежно каждый дом‚
Перемешав в преследованьи счастья
Осколки судеб праведным перстом.

И в мареве‚ подвластные вращенью‚
Несёмся мы по Млечному Пути‚
Не требуя последнего прощенья‚
Не ведая того, что впереди.

«…В тот час, когда тревоги…»
А в мусульманском мире свой успех
Анатолий Берлин

«Остерегайтесь, граждане, луны,
Поэты, прекратите излиянья…» —
Вот, что читал я, будучи пяти
Лет отроду в солдатском лазарете
Под пульса стук в израненных телах,
Где непривычен был для молодых калек
Уход сестёр и чистый детский голос.

Я, став поэтом, вдруг переосмыслил
Значение провидческих стихов:
Уж полумесяца несообразный абрис
Втыкает свои острые рога
В фантасмагорию, обретшую реальность…

Остерегайтесь, граждане, луны,
Когда она освещена частично
И в первой своей четверти растёт,
Чтобы серпом скосить созревший колос
И светом мертвенным залить ослепший мир.

Беда, беда… Восставшею бедою
Саднит пространство бывшей тишины…
Проклятьем вдов, молитвой матерей,
Питающих иллюзию спасенья,
Заполнены вибрации рассудка.

И вот опять ко мне приходят строки
(Что с той поры я помню наизусть),
Которые не учат нынче дети:
«Остерегайтесь, граждане, луны…»
Доносы

Жива неизбывная тема сексотства,
Питая верхов ненасытную пасть.
Под маскою верности и превосходства
Донос превратился в тотальную страсть.

Донос во спасение собственной шкуры,
Донос на соседа под рюмку вина,
Донос патриотов аббревиатуры,
Донос, если нравится чья-то жена.

Донос как отмщенье, как глупая шутка,
Из зависти пошлой, от скуки порой,
Донос эпидемией стелется жуткой —
Косит заболевших опасной игрой.

Спешат позвонить, «настучать» анонимно,
За правду, за деньги и просто «за так»
Отдать на закланье, нередко взаимно…
Судьбу предрешает предательства факт.

И власть, поощряя систему доносов,
Разносит по лагерю эту чуму,
А разум терзают простые вопросы:
Зачем и за что, для кого, почему?!

…доносы …доносы …доносы …

Елабуга. Гвоздь
Памяти Марины Цветаевой

Капали буквы на поле бумаги,
Лились ручьи горьких строк
И наполняли любовью и магией
Твой поэтический слог.

Годы сочились минутами радостей,
Каждый – в поэзии гость…
Крепко вколочен в безумие слабости
Рыжий елабужский гвоздь.

«Забывчивость»

Нам наказал Господь: Не укради!
Но ты, Всевышний, очи отведи,
И я прощу мальчишку-оборванца,
Коль у него, голодного, нет шанса
Поесть, буханку хлеба не украв…
Пусть по большому счёту он неправ.

Но мне теперь уж жалко продавца –
Я не прощу того же сорванца,
Когда он вдруг решит, что свистнуть можно
Ну, скажем, колбасу или пирожное…
Он только что, простите, хлеб сожрал!
Ему должно быть стыдно, что украл.

Дворцы стоят! Стоят, стоят дворцы,
А в них живут нечистые дельцы,
Им не видны из окон горы горя
(Крамоле ныне по колено море),
Живут фривольно и «жируют» всласть,
Им столько воли – можно всё украсть…

А что восьмая заповедь гласит,
Забыли на святейшей на Руси.
Из окна

Ты смотришь из окна.
Красиво очень…
Ты думаешь, что этот мир хорош,
А где-то, в двух кварталах, между прочим,
Прохожего «поставили» на нож…

Ты веришь в то, что видишь всю округу,
Весь город видишь, видишь всю страну,
И будешь верить до тех пор, покуда
К тебе придут…
Насиловать жену.

И канула куда-то в Лету той дружбы нить…
Памяти А.Б.

Нельзя отказывать, не зная,
О чём звонок…
Он позвонил мне, умирая,
А я не смог
Пойти, чтоб с другом попрощаться,
Смиряя нрав…
История банальна – вкратце:
Он был неправ…
И у черты, на переходе,
Набравшись сил,
Он не сказал мне, что уходит,
Когда звонил.
Случайно, у чужой могилы,
Где немота,
Взглянул, и сердце защемило –
Его плита!

Каким глубоким заблужденьем
Был наш раскол…
Раскаянье, слова прощенья
И… валидол…

История Лота и гибель Содома
Часть IV — Гибель Содома и Гоморры

С небес дождём лились огонь и сера,
Взмывали вверх зыбучие пески,
Взбесившаяся с рёвом атмосфера
Рвала дома и лавки на куски,
Сады испепеляла и аллеи,
Могучие мосты, квартал Огней,

Плюясь слюной горящей и зверея
Как Молох, пожирала всех людей,
Мятущихся по площадям и склонам,
Истерзанных отцов и матерей,
Пытавшихся за огненным циклоном
В дыму по голосам найти детей.

Зловоние потоком липкой крови
Ползло по опалённым черепам,
Деревья падали, летели с башен кровли,
И раскололся купол… Это Храм
На обезумевшую землю рухнул,
Шипели газы, багровел закат,
Как будто, опустившись краем в бухту,
Светило увеличилось стократ!

Среди слепящих молний и гуденья,
Не веря разуму и выжженным глазам,
Поверженные ниц от изможденья
Живые факелы взывали к небесам:
Нас пощади, Господь, погрязших в блуде,
Пошедших по неверному пути!
Нас тысячи, и мы – живые люди…
Избавь от гнева своего! Прости!
Кадыш*

Страницы века листаю резво,
Взглянуть пытаясь на вещи трезво:
Гормонов выброс – секрет поллюций,
Научных взрывов и революций.

Приставив дуло судьбы к затылку,
Тупых – в колхозы, учёных – в ссылку.
Всех уровняли, кто выше ростом,
И просто выжить не так уж просто.

А тем, кто властью сумел упиться,
Живётся тесно в своих границах.
Один – у немцев, другой в России…
Диагноз общий – шизофрения.

Европу делят под танков скрежет,
Юнцов в окопах лишь смерть утешит.
Дахау, Белжец – Освенцим круче…
И выжжен номер на детской ручке.

Салют победы для инвалидов!
Ни серп, ни молот, ни щит Давидов,
Ни Бог, ни Дьявол не заступились…
Зато чекисты подсуетились…

Потом похмелье – венец попойки,
Пять пятилеток до перестройки,
До перестрелки, до беспредела…
А популяция так поредела.

Ликуют массы, звучат фанфары:
«Мы вам евреев – вы нам товары»…

Всего, что было, не перескажешь –
Безумству храбрых поём мы кадыш.

* Кадыш – еврейская молитва по усопшим

Кораблекрушение
памяти Исидора и Иды Штраус

Шлюпок мало, волна холодна,
Крики, лязг, искаженные лица,
Только небо из млечного льда,
Только море без твердого дна,
Неизбежность того, что случится.

Не оставь их, суровый наш Бог,
Души замерли, словно на плахе,
Справедливости дай им урок,
Не настал, не настал ещё срок
Им исчезнуть, как стону во мраке.

Матерясь и когтями вонзясь
В гущу глоток толпы малохольной,
Душный страх, состраданьем слезясь,
Давит слабых, как трактором грязь…
Сын инстинкта — он сам подневольный.

В свалке — жизнь, не отдать бы концы,
Знатный приз кулачищам обещан.
У погибших не ноют рубцы —
Так куда же вы прёте, самцы?
Вам привидятся призраки женщин.

Лишь один дюжий малый, поправ
Всех инстинктов чугунную ношу,
Урезонил неистовый нрав,
Постигая в минуты, что прав
Своим правом на донное ложе.

Повзрослеет спасённый пацан,
И, кляня непотребно планиду,
Будет, грязен, оборван и пьян,
Вспоминать пароход, океан…

И зарок – отслужить панихиду.

Людской порок

Религиям не пережить труда
боготворить Создателя и Разум.
Ничто не появилось вдруг и разом –
сотворены и воздух, и вода,
Земля, деревья, рыбы, звери, птицы,
планеты, астероиды, луна …
Щедротами Вселенная полна –
неверующим впору помолиться.

Венцом творения явился Человек.
Адамом прародителя назвали
И Женщину ему в награду дали,
чтобы вкусить,
как сладок смертный грех.

Кто создал Бога, он чего частица?
Бог был всегда –
он изначален, Бог –
Всезнающий судья, защитник, рок,
законодатель всех земных традиций…

Но горе – иноверцем не родись –
Различны святости
у Библии с Кораном,
С безумием в долине Иордана,
где древний дух повздоривших завис,
Где миром никогда не разрешится
святого места мудрость и покой,
И Богу предначертано судьбой
своих детей дерущихся стыдиться.

Замаливает мрак людских пороков
религия – сплетение страстей,
И вновь невинных женщин и детей
дыхания лишают раньше срока —
За веру, землю…
Слёзы на ресницах
У протестантки –
протестует дух,
Католиков грозит сомкнуться круг,
закрыв ещё страдания страницу.

А в мусульманском мире свой успех:
Ислам развил крикливую активность,
Рождаемость растёт и агрессивность,
и чёрных просвещают, в чём их грех.

Не жгут сегодня ересь на кострах,
но вера доминирует веками
Над жизнью, фанатизмом и умами,
вселяя уважение и страх.

Противоречий яркие зарницы
огнями полыхают там и тут,
А проповедники к достойному зовут –
нам ближнего любить и зла стыдиться.

Внимает паства музыке внушенья.
Что остаётся, когда гаснет свет?
И действует ли праведный завет
с эпохи изначального творенья?
Иль Заповеди – только трафареты,
а “не убий” – лишь память о былом?
И кто доскажет исповедь о том,
что обесславлены Господни этикеты?

В газетах пишут только о войне,
насилии, преступности растущей.
Где та Любовь, Добро, что нам присущи,
и почему душе покоя нет?

Нам зло столетий Богом не простится
ни на земле, ни далее – окрест…
Пусть вразумит нас провиденья перст.
Наступит день мессии появиться.

Молитва
Матушка, поплачь по сыну
Булат Окуджава

Не дайте сгинуть пацану,
не дайте сгинуть…
Чтоб в горе не пришлось отцу
сутулить спину,
Чтоб матери не голосить,
срывая голос,
Сестре чтоб траур не носить,
чтоб чёрный волос
Не обратился в седину,
не выждав сроков,
Чтобы у вечности в плену,
в её острогах,
Ржавели пули и клинки,
снаряды гнили,
Сырели скорбные венки
в пустой могиле.

Найдите пацану жену,
жену найдите,
И не гоните на войну,
а подождите…

Пока он сына не зачал,
не надо драки!
Пусть подождёт мемориал
в голодном мраке.

Московское княжество
Русская История до Петра Великого — одна панихида,
а после Петра Великого — одно уголовное дело.
Ф. Тютчев
Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят,что сейчас происходит в России,
я отвечу:пьют и воруют…
Салтыков-Щедрин
Слон умер, но он не знает, что умер. Потому что он большой
Последние слова Брежнева

Может ли выжить такая страна,
Хамством, коррупцией заражена,
Где у кормила преступная власть? –
Ей на людей и на совесть «накласть».

Там кровопийцы, ворьё, подлецы
Губят природу, возводят дворцы.
Банда, которую надо судить,
Снова являет особую прыть.

Там слово «честность» в бутылке на дне
Плавает в этом вселенском дерме.
Стойте, ребята, такую-то мать!
Вон, беспризорникам нечего жрать…

Ну, раздавайте родные поля!
Плачет давно по владельцу земля,
Только такому, что, Боже, прости,
В новой России уже не найти.

Вслед за евреями в благость «бугра»
Умные люди пустились в бега,
А ходорковски-способных людей
Мочит в сортире Глава лагерей.

Нет! Не помогут ни пряник, ни плеть…
Радостно видеть, хоть больно смотреть,
Как эту ширь, превращённую в хлам,
Люди не русские лечат от ран –

Те, кто способны мечтать и любить,
Мыслить, рожать, созидать, а не пить…
………………………
Путь у России заведомо прост:
Мелкое княжество, крест да погост.

Настанет год
…забудет чернь к ним прежнюю любовь…
             М. Лермонтов

Жестокосердна Ойкумена…
Враг злобный, жребием обижен,
Готовит участь Карфагена
Краям, где есть дворцы – нет хижин.

Чужих успехов не прощая,
Он посылает нам проклятья,
А мы, злодеев привечая,
Считаем за друзей, за братьев…

Глупцы в припадке гуманизма
Поют о равенстве, свободе,
И старый призрак коммунизма
Уже над Новым Светом бродит.

Когда ликующие массы
Поймут, очнувшись наконец-то,
Что не было родней, прекрасней,
Страны их юности, их детства,

Где лжец, Мессией нареченный,
Устои рушит в одночасье,
Созреет стон, ещё смиренный,
В глубинах прожитого счастья.

Не избежать нам встряски грубой:
Переболевши эйфорией,
Сжав кулаки и стиснув зубы,
Изгнать из дома лже-Мессию.

Некого прощать или 70 лет спустя
Я — каждый здесь расстрелянный старик.
Я — каждый здесь расстрелянный ребенок.
Е. Евтушенко

Забыть – намного проще, чем признать,
А отрицать – подлей, чем извиниться…
Но помнит дочь, как говорила мать:
«Ведуть до яру всiх жідів, дивіться».

Хранит земля седую память лет,
Их семьдесят прошло с годины страшной,
«Над Бабьим Яром памятников нет» –
Писал поэт об этом дне вчерашнем.

Издохли полицаи-палачи
Без слова покаянья, без огласки.
Их правнуки футбольные мячи
Гурьбой гоняют по могиле братской.

Не их вина в том, ЧТО произошло,
Не учат в школах нынче состраданью,
Им невдомёк: запамятовать зло –
Потворствовать повторному закланью.

Завис вопрос, безжалостный, как смерть,
Над выродками в званье человека:
Удастся ли из памяти стереть
Им боль и быль о преступленьи века?

Бессрочна вырождения печать,
И я кричу в их погреба забвенья
Проклятье тем, кто не хотел признать,
И тем, кто не вымаливал прощенья!

Некого спросить

Ушли родители:
сначала мать, потом отец…
Связь с матерью была
намного ощутимей,
Но стало леденяще больно
от осознания того,
Что ты состарился
с уходом последнего из них.
И, с кладбища придя,
уткнулся в пустоту,
Незаполнимую
оставшимся
пространством.

Застынет в опустевшем воздухе рука,
готовая набрать привычный номер, –
О самочувствии узнать,
рутинный выполняя долг…

Когда же,
разбирая милый сердцу хлам,
осмотришь ты забытые предметы,
И взгляд усталый твой
коснётся стародавних фотографий,
А чьё-то стёртое из памяти лицо
возникнет и встревожит почему-то,
Ты вдруг поймёшь
и кожей ощутишь своё несчастье –
Что некого спросить…

Не торопитесь умирать
Я – человек, привыкший слушать сердцем
Анатолий Берлин

Печальные настали времена:
Друзья уходят, часто не простившись,
Нам остаются немота и бывшесть,
Забытые в конвертах письмена.

Сжимает грудь у левого соска,
В гортани стынет спазм глотком коротким,
Невольно, подсознательно и кротко
Ползёт змеёй нездешняя тоска.

Мы зримо понимаем, что черёд
Приходит, не оформив разрешенья,
Мы пуповиной связаны рожденьем
С кончиной – лишь тире недостаёт…

Прощай, неугомонный старина.
Простим себя, след процарапав чёткий,
А память неосознанно, как чётки,
Перебирает близких имена.

Талантами отмеченная рать,
Я вас прошу взять правильную ноту:
Творец творит привычную работу,
А вы не торопитесь умирать…

Нормa милосердия

Убиение живой твари есть наихудшее из деяний, запрограммированных в нас мудрой, но жестокосердной природой.
Адреналиновая буря, дремлющая в каждом живом существе и растревоженная страхом, поднимает со дна души всех, кто мыслит, а, значит, испытывает болевые ощущения, свои спасительные гормоны. Они-то и вспрыскивают в нас последнюю надежду.

Свинья визжала – страх её пронзил…
Неужто час закланья неизбежен?
Свинья боролась из последних сил –
Придёт хозяин, он её кормил!..
Спасёт любимицу…
Но, где он, Боже? Где же?!
Не это ли губительный расчёт
За сытость и тепло, за хлев уютный?
Нужны им сало, шкура… что ещё?!
Истерзана душа, саднит плечо…
Уже у сердца нож
в агонии минутной!
………………………………
Меня животный наполняет страх,
Когда, шутя, смеясь и торжествуя,
Все нормы милосердия поправ,
Сквозь ужас боли, обращают в прах
Того, кто дышит, мыслит, существует…
Обгоревшая жизнь

Грозно-синее небо
сползает вниз по могучим стволам,
омывая всей скорбью своею
обгоревшую жизнь.

По опалённым ресницам леса,
по обугленным веткам
и равнодушным валунам
разлилась тень пламени.

Липкие подтёки боли
застыли на теле исполинов –
то варварский огонь
увековечил треск естества.

Струпья со шрамов беды,
обласканные милосердным ветром,
разносятся по окрестности,
оседая на зрачках памяти.

Монумент из стволов
покорёженными корнями
впивается в золу отечества,
а дерзкая трава уже проклюнулась…

Осенним утром
…и Бог войдет с тобою за руку
в мой храм осенним утром
         Татьяна Кудинова

Лучами не обласканное утро…
На чернозёме прошлого,
окученные круто,
ростки безумия восходят там и тут
в местах, где их совсем,
увы, совсем не ждут…

От столбовой дороги вдалеке
рассыпаны, как мусор на песке,
художники планеты Эльсинор
камлают с невостребованных пор.

От пунша мыслей голова полна
круженьем слов, поднявшихся со дна
сознания, где каждый проблеск света
летит, как межпланетная ракета.

И боль в зрачках, и взлёт бровей – укор,
их цель туманна, но чеканен взор,
талантом обращённый внутрь вселенной,
и перлы извергает мозг нетленный…

Когда же, перезрев, как таинство Талмуда,
устав, они уснут,
уже не веря в чудо,
рассвет забрезжит вязью перламутра,
и Бог их уведёт в свой храм
осенним утром.

Осколки Государства Российского
Я девушкой‚ невестой умерла…
И. Бунин
И жду: придёт ли мой конец?
А. Пушкин

«Очень Вас прошу:
переведите Бунина на английский…
Я музыку напишу и буду петь.
Тоненьким голосом.
Реквием.
Реквием петь буду:
«Я девушкой‚ невестой умерла»…

Оголённые провода
Нервными голосами гудят…

«Гумилёвым умиляться стану‚
И спою
На расстрелянные в упор слова.
Со стонами‚ со всхлипами»…

Инерция слова‚
Генетическая память таланта.

Дышат строки переводов
Отрока из Нью-Йорка:
«Пушкина люблю…
Пушкин‚ Пушкин‚ Пушкин!!!
…придёт ли мой конец?» –
Гениально!
Откуда будешь‚ пастернак?
Что же не по-русски пишешь‚ сынок?!

Осколки Государства Российского…

Доживают век свой
Исполнители культуры великой.
Невостребованными мечутся по миру‚
Спасаясь от нищеты.
За остатками признания.

Сегодня петь для России?
Кто те песни услышит?
Некому уже…
Уморили своих слушателей‚
Созидателей уморили.
Защитников…

Сами.
Сами измотали гениальность свою‚
Обессилили великими разрушениями.
Мальчики‚ девочки‚ девочки‚ мальчики.
Воют от голодной боли
Наследники свершений‚
Бегут от прошлого‚ спасаясь от
грядущего…

Стебельки слабенькие.
Цепляются корешками
За чужие угодья.
Сколько их по миру “в людях” мыкается
цветаевых, ахматовых…?

Для прокорма и на глумление
На вселенскую панель
Бросили юность свою‚ своё будущее
Милые‚ несчастные, порочные мамы
Ещё не рождённых строителей‚
Творцов прогресса.
Будущего…

Что строить будем?
Исчезнувшую страну?
Не для себя – для мира исчезнувшую.

Кому нужна она теперь?
Кому интересна?
Раздражение вызывает
Размером своим,
Ничтожной сумятицей…

Должно ли скорбеть
Над убожеством?
Над истощёнными российскими недрами?
Над своей же историей поруганной?
Должно?!

Жаль? Жаль народ?
Каждую одну многомиллионную‚
Изнасилованную благими порывами вождей‚
Изуродованную родиной
Частицу жаль?
Или страну?…

А из кого она, огромная‚ состоит?
…ошибка…

Отрицание
Зло надо ненавидеть
Анаролий Берлин

Забавы ради обладатель «Цейса» фиксирует на плёнку происходящее… Кадры кинохроники шестьдесят лет спустя: человеческие призраки, обтянутые пергаментной кожей, своим неисчислимым количеством вызывают рвотный рефлекс у людей со среднестатистической психикой. Бульдозеры зла сгребают обломки тел, транспортируя их к промозглым рвам последнего приюта. Груды одежды, обувь различных размеров, волосы без их владельцев… Часы, кольца и прочее «золотишко» утилизированы ранее.
В зале раздаётся мерзкий смешок, исходящий из гнилого рта, даже не пытающегося скрыть нелепость и непростительность своей вероломной интервенции в Человеческую Трагедию, в
жуть момента.

Язык соседа белеет от гнева. Слишком велика дистанция между точками зрения, чтобы вступать в полемику. Какой смысл приводить аргументы, которые априори не будут даже выслушаны, тем более – приняты.
Можно только взорвать мерзавца или… Взорвать себя!

Пульсирует височная артерия,
Выстукивая азбуку раздумий,
Как будто бьет шальная артиллерия
По нервам оголённого безумия.

Нет, не по швам одежда арестантов
Срывалась вместе с истощённой кожей,
Когда сквозь мясорубку лёгких танков
Пропущены,
белели в мёртвом поле,
На лица и останки непохожи,
Сугробы человеческого горя.

История купается в навозе,
Цинична ложь – а справедливость тленна…
И если «ЭТО» не случилось вовсе,
То значит «ЭТО» грянет непременно…

Ох, эти сны…
И снов стремительные реки
шлифуют кончики ресниц
Галина Польски

Стая птиц на лазури чернеет клеймом, треугольником почты, пунктирным письмом из неволи… Достать до небес силюсь мыслями. Тщетно! Мне чопорный лес заслоняет дорогу, где воля и дом, и друзья отмечают зарубки ножом на скамье возле места, где молод, остёр, был я шалым порывом подброшен в костёр знойной страсти… Подкралась иная судьба… Только эта борьба, только эта борьба с озверевшей рекой! Просто сон, сизый бред?!

Сколько снов проживу, сколько зим, сколько лет?..

Захлебнусь тихим стоном в воронке надежд –
мне соломинкой счастья задраивать брешь…

Не слезою, сползающей с кончиков веры,
мне ресницы шлифуют ночные химеры…
Среди птиц говорливых отыщется пара
полететь вместе, рядом…

Проснулся… На нарах…

Под новый год…

Закат прохладою дохнул…
Несёт почётный караул
Предновогодняя возня
В веселье праздничного дня,

Детишки озорной гурьбой
Ведут свой шаловливый бой,
Целуют юноши подруг,
Не ведая, что вдруг, что вдруг …

Гудят моторы над землёй,
А души рвёт протяжный вой,
И танков вздыбленную мощь
Опередил смертельный дождь.

Бомбоубежища дрожат,
И пушек огненный откат
Неумолимо жрёт тротил
И город в камни обратил.

К стеклу холодному приник
Спонтанно вырвавшийся крик —
Последний крик живых людей,
Задохшихся в дымах теней.

Там, где рука была, саднит,
И ястреб в мареве парит
Над пятнами горелых пней,
Напоминающих детей.

Осталась серая зола
От догоревшего угла,
Глаза, невинное лицо,
Насильем взятые в кольцо,
И болью искажённый лик,
И обезумевший старик –
Огнём поруганная честь
И слово яростное — Месть!!!

месть… месть… месть…

Война по городу прошлась
И обожгла и обожглась,
Остановила бег минут —
Войска по городу идут.

Поэзии печальные глаза
(поэтессам Гулага)
Вы, наверно, меня не слыхали.
Или, может быть, не расслышали.
Говорю на коротком дыханье,
Полузадушенная, осипшая.
Анна Баркова

Погребены под хрусталями слёз
Промёрзшие осколки женских грёз.
Согбенные старухи в тёмных шалях
Шальные строчки судеб рифмовали,
И за мужей насильников просили,
И за себя молились – дать им силы…

Хлестал калёный ветер вечной стужи
Их силуэты, серые, как лужи,
И свечи мыслей таяли, но тлели
Под солнцем лагерным.
Дождаться бы капели…

И дождались…
Кто тризны, кто палаты –
Кривые биографии в заплатах,
И обрели по стародавней дружбе
Свой угол в коммуналке, стул на службе.

Изрезаны морщинами от слёз,
Слагаются стихи под ямб колёс
По стыкам уходящего состава…
И фото мужа приведеньем стало.

Смолкают голоса, что жизнь убита…
Горька,
горька кандальная сюита.

Поэт. Реквием
Но исполинские невидимые крылья
В толпе ему ходить мешают по земле
Шарль Бодлер

Все времена прошли, последний тлеет миг,
Прозреть уже и некому, и поздно…
Толпою взят в кольцо, поэт смиряет крик
И задыхается виденьем коматозным
Больного общества, в котором счастья нет, –
Пронзённый каменной стрелой проклятья,
Казалось бы неугасимый свет
Бросается к безумию в объятья.
И нет резонов – глупость правит бал,
Застрявшие инграммы в подсознанье
Возводят на уснувший пьедестал
Тех, кто ведёт заблудших на закланье.

Политкорректности немыслимый закон,
Идиотизм предательской цензуры
Цивилизацию поставили на кон…
Либерализм заучивает суры!

Поэт пытается достать из горла клин,
Чтобы озвучить тщетные стенанья…

Рыдает реквием, плывёт над миром сплин —
А чернь всё слушает пустые обещанья.

Приговор

В минорном пламени свечи
Сгорает память.

Меноры жёлтые лучи
Восход багрянят.

Не принимаются всерьёз
Метаморфозы.

Мир не желает видеть слёз
Смертельной дозы.

Дезинформации поля
Лелеют всходы.

Взрываясь, корчится земля
От непогоды.

С её лица исчезли семь
Цивилизаций!

И снова застит злая тень
Рассудок наций.

Уже совсем недолог путь
До эпилога…

Позвольте вечности глотнуть.
…в дорогу…

Пристяжная
Страдание – лучший материал
для вашего искусства.
Виталий Маргулис

Я не расскажу, откуда дроги
Тащатся с понурой пристяжной
Вдоль далёкой столбовой дороги…
Едем долго, рядом гроб со мной.

Он пустой пока, но в нём девицу
Схоронить придётся поутру,
Не дали ей жизнью насладиться,
Что-то вышло ей не по нутру.

Вот и наложила девка руки
На себя (грешно-то – вот те крест),
Не с попойки, ссоры али скуки…
Жить кому так просто надоест?

Знать горька, горька была обида,
Что не стал ей милым целый свет…
Люди ту бедняжку звали Лидой,
Было ей всего семнадцать лет.

Пробуждение
Возможно, только избранные…видели «Апокалипсис» своими глазами.
Нормальным людям , чтобы они не лишились рассудка, дано
воспринимать «Апокалипсис» лишь отражённым в искусстве.
Виталий Маргулис

Мысли бесятся, бьются, как птицы,
В клетке заперты собственной волей…
Сгорблен разумом, встать, распрямиться
Я желаю…
Немыслимо боле
Неприятье глубин сюрреального мира,
Но поверить, проверить ли можно?!

Я такой не один, создающий кумиров
Из реальности нашей подложной.

Что у айсберга главное? Скрытая часть…
Бытие своей видимой массой
Упирается в нечто, слезясь и искрясь.
Что неведомо – нам не подвластно!

Гомо сапиенс мелкий…
Да будь я велик,
Обнаружил бы некую связь
С тонким миром,
который для прочих безлик!
Но живём свою жизнь,
торопясь
За удачей и славой…
За чем там ещё?!
Здравый смысл исчезает, ему горячо
От сокрытых идей, уходящих во тьму…
Я не только людей, я себя не пойму…

Каждый волен в трактовке своих миражей…
Растерявшись, скуля по-собачьи,
Откровения ждём просветлённых мужей,
Соблазнённых улыбкой кошачьей.*

Как работает мозг? На ногах ли стоим
В перевёрнутом мире распятья?
Где-то строят неведомый нам Пятый Рим
Антиподы земного зачатья!

Неверны постулаты, как ложен предел
Наших душ, погружённых в пространство;
Мысль в истерике… Ею соблазн овладел
Отступиться от непостоянства
Всех теорий,
проклясть изнуряющий миг
Познавания,
болью рождённый,..

Крик безмолвный сильнее, чем вырванный хрип,
Нашим голосом произведённый…

* … сначала исчез хвост, потом туловище, затем голова… и осталась одна восхитительная кошачья улыбка (из анекдота)
Существует поверье, что кошки живут в двух мирах одновременно

Прогноз?

Скелеты дерев рёбрами сухими возносятся к серому небу.
Время собирать вопли о помощи,
поскольку камни уже собраны.
Голая земля просит простить её
за небывалый неурожай хлеба.
В растрескавшемся небе птицы кружат стаями,
но крылья их порваны.

В парализующих сознание сетях интернета – оков,
Опоясавших паутиной земной шар подобно грибнице
Интеллектуально-превосходящих нас индиго-грибов,
Возвышается Робот, гений управления и сыска, – гробница
Всему, к чему, мы, задыхаясь, упорно шли
последние две тысячи лет.

Это и есть начало цивилизации нового типа,
которая неотвратима.
Между воображением фантастов и прорицанием футурологов
лежит ответ
На казавшийся неуместным вопрос
о неизбежном восхождении Пятого Рима…

 
Прощание

Ни возвышенных слов‚
Ни беспомощных вздохов
На пороге несчастья‚
На излёте судьбы;
И косые дожди
Твоих взглядов – уроков
Хлещут струями
Близко грядущей беды.

Не кори:
Знаю, был я неласковым сыном;
Фонари
Распластают‚ как жуткий намёк‚
Тень крылатого духа
В полёте орлином
И погасят
Свой слабый последний бросок.

Ты простишь мне
Суровость моих размышлений‚
Ты отпустишь
Грешок неподаренных роз‚
Умудрённая опытом деторождений‚
Не прольёшь
В тишину
Накопившихся слёз.

И поблекнет рассвет
Над твоею постелью.
Станут сумерки
Песню прощальную выть‚
И прозрение
В душу мне
Ляжет метелью‚
Рану горечи
Стянет суровая нить.

До свидания‚ мама‚
Теперь уж недолго
Сквозь громаду пустых
Неоконченных дел
Будет под гору мчаться
Шальная двуколка
Горькой мысли моей…

Восполняя пробел.

Пусть

Бремя тяжких забот
на плечах унесёт
злой судьбы поворот –
мой летальный исход.
Пусть уложат меня
в сень прощального дня,
пусть закончится бред
неистраченных лет,
пусть покой обретёт
перекошенный рот,
пусть закончится боль,
доиграется роль,
на излёте пути
помогите уйти.

А пока есть слова
и светла голова,
мой корёжится мозг
под ударами розг,
моё тело саднит,
лижет сердце артрит,
метастазов полки
расставляют силки.

Я немногого жду –
успокойте жену,
замолите грехи,
дочитайте стихи.

Пусть прощания грусть
будет светлою.

Пусть…

Размышления в ритме движущегося состава

Живем надрывно,
по стрессу на день,
Судьба бесстыдно
дни наши тратит,
Шипы и розы,
то жар, то холод,
Кому-то – слезы,
кому-то – гогот.

Кто мог – прорвался,
другим не нужно,
А тот зарвался,
забыв о дружбе,
Стучат колеса,
их жуткий грохот
Кому-то – слезы,
кому-то – гогот.

Кто деньги сделал,
кто заработал,
Кому есть дело –
свои заботы,
Шуршат обозы,
хлопОк не хлОпок,
Кому-то – слезы,
кому-то – гогот.

А время сжалось
еще плотнее
И к детям жалость
растет быстрее,
Кто принял позу,
кто выпил грога,
Кому-то – слезы,
кому-то – гогот.

 
Раненый Флаг

Я вижу флаг, простреленный в упор.
Пробоины на звёздах от картечи.
Я чувствую величье и позор,
Пока сгорают плачущие свечи
В руках людей, оставшихся в живых,
В глазах детей, вопросы задающих,
В сердцах у тысяч близких и родных,
Похоронивших веру в день грядущий,
Уже не ждущих возвращенья тех,
Кто замер под руинами свободы…

А люди по привычке смотрят вверх,
В пустое дно больного небосвода.

Стою, седея, в сумерках стихий
На сквозняке печального ответа.
Сочатся бело — красные стихи.
Свеча мерцает под порывом ветра.

Расстрел
Памяти Симы Штайнер, погибшей в октябре 1942 г.
в единоборстве с офицером СС у расстрельного рва

Голые люди — расстрел на Подоле…
Дети с глазами, как синее море,
Карие очи красавиц еврейских,
Старые люди со скорбью библейской…
Криками смерти и голосом пули
Воздух наполнен, как зноем в июле.
Только морозно, и страшно, и жутко…
Мамы, едва не лишившись рассудка,
Прячут детишек за спинами старших.
Взвод полицаев, безжалостных, страшных,
Смертью багровой, как спелый бурак,
Переполняет бездонный овраг.
Обувь, одежда, тела под ногами
Зверски истоптаны их сапогами.
Жизнь замирает у грязной земли
С каждой охрипшей командою: «Пли!»

Немец эсэсовским блещет мундиром,
Видно, недавно он стал командиром,
Здесь он хозяин, судья, властелин,
Этот надменный холёный блондин.
“Jüdischen Schweine” пред ним, а не люди,
Девушки прячут стыдливые груди,
Белые, словно испачканы мелом…
В новом ряду под нещадным прицелом
Видит он образ красавицы статной,
И ухмыльнулся фашист плотоядно.
Думает он: «Эти скорбные лица
Мерзки и жалки, но эта девица
Так хороша, молода и невинна…
Даром, что младшая дочка раввина,
Смерть ей отсрочу я временным пиром»…
И подошёл к ней, упёршись мундиром:
«Эта Wir werden nicht надо стрелять,
Рейху послужишь, еврейская блядь».

Злость на восставших губах закипела,
Страшно зубами она заскрипела,
В глотку фашисту, взметнувшись всем телом,
Мёртвою хваткой вцепиться успела,
Рвала зубами артерию, жилы,
Плоть напрягая, пока были силы.
Брызнула кровь, как вскипевшая брага,
Их увлекая в безумье оврага…

Свадьбы кровавой не видел слепец –
Дочери юной несчастный отец,
Старый раввин, он твердил, как присягу,
Древней Кол-Нидре короткую сагу,
Мерно качаясь, просил он у Бога…
Только сгорела его синагога.

Ребёнок болеет

Когда болеет ребёнок,
душа моя стынет от страха…
Мыслей пугается тело.
Испариной липнет рубаха…
Надежда.
Отчаянье.
Воля.
Бессонница.
Запах пелёнок…
Нет света,
нет пульса,
нет жизни…
когда болеет ребёнок.

Реквием павшим
Нам знать не положено, думать – нельзя,
Такими, как мы, прикрывают ферзя.
Светлана Осеева

О павших воинах – неважно с чьих сторон –
О них, загубленных, мы реквием споём.

Скорбим немой слёзой
над стылою землёй
Полей, холмов, унылых городишек
О тех, сражавшихся,
не ведавших порой
Резонов бойни…
Гнали их, мальчишек,
В плюющийся свинцом зловонный мир войны –
Тиранов будни заслонить телами…

Для пополнения раскраденной казны
Им дела нет – скорбеть о чьей-то маме,
Что, сгорбившись, напрасно сына ждёт…
Ей извещение в пробойный час придёт.

В глубинах бункеров разматывают план,
Осуществить который нам придётся.
Жрёт деспотов одних другой преступный клан –
История народов создаётся.

Роза ветров

Боль выползает
Из-под бинтов,
Стонет лихой моряк.
Рана сквозная,
Как роза ветров,
Скорбью сочится флаг.
Взрывы и шок,
И безжизнен руль,
Дым и шрапнели вой.
Не уберёг
Свою грудь от пуль,
Не уберег, герой.
Многие впали
В кровавый транс —
Будет им снится гюйс.
Выживи, парень,
Дай себе шанс,
Пульс ускользает… Пульс!
Рано за ними,
Ради Христа,
В мокрую благодать.
Мать обнимет,
Прильнёт сестра,
Девушка будет ждать.

Саломея
К двадцатой годовщине со дня трагической гибели
Проповедника и Праведника отца Александра Меня,
убиенного ударом топора по голове 9 сентября 1990
года и похороненного 11 сентября – в День Усекновения
главы Предтечи Иоанна Крестителя

Тяжёлой глыбой на дворец спустилась ночь.
Пред Иродом, нисколько не робея,
Искусной во грехе Иродиады дочь,
Прекрасная нагая Саломея,
Предстала,
пламенною пляскою своей,
Коварством блуда, силою обмана
Склонить царя во власти пагубных страстей
Отсечь главу Предтече Иоанну.
Тетрарх сидел на пышном троне и потел
В сластолюбивом, пьяном умиленье,
И, одурманенный,безумец не посмел
Нарушить обещание… Сомненья
Его терзали грудь: В народе разговор
Идёт, что царь женою околдован!..
Несправедлив и грешен будет договор,
Желаньем мести, страхом продиктован
Той, что в супруги взял от брата своего…
Пред силой и величием Пророка
Им неминуемо грозило торжество
Прозрения толпы, всесилье рока…
Но власть – есть власть!!!
И усечённую главу
На блюде, чистым золотом увитым,
Доставил стражник… А на мраморном полу
Алеет кровь. И грозен лик сердитый…
Вдруг вспыхнул радугой остекленевший взор
И замер на плясунье,холодея…
То был объявлен деве смертный приговор,
И рассмеялась дико Саломея.
Спасенья нет, ей звездочёты предрекли
В последний раз сплясать свой танец смерти
В тисках взбесившейся предательством реки,
Во мраке неуёмной круговерти.
Дворец не внял истошным крикам из дали,
Где льды сомкнулись у неё на шее, –
Печальной матери под утро принесли
Головку распрекрасной Саломеи
………………………………………..
Ветхозаветные забылись письмена.
Во всех концах затравленной планеты
Других пророков произносят имена,
И возникают новые сюжеты.
Иные ироды отбрасывают тень
Безумства…
В огненной купаясь лаве,
Они, спустя века,
посмели в тот же день*
Три тысячи
безвинных
обезглавить!

* 11 сентября, в день, когда  отмечается Усекновение главы Иоанна Предтечи, мусульманские террористы нанесли жестокий удар по Америке, в которой иудейско-христианские ценности являются основой общественного устройства страны. Погибли три тысячи человек.
Написано:11 сентября 2010

Самоварный Валаам
Стих-монумент
…инвалиды, войною разрезанные пополам
Евгений Евтушенко

На севере Ладоги, где монастырь*,
Распятый народною властью,
Тюрьма без ограды – страшней, чем Сибирь,
Зияла зловещею пастью.

Настал звёздный час – захлебнулась война,
В траншеях немерено павших,
В кумач одевалась родная страна,
Звучали победные марши.

Мальчишки в той бойне с гранатой в руке
На дзоты кидались, под танки!
По минным полям выходили к реке…
Там ныне лежат их останки.

И небо вздымалось, и грунт уходил,
Вскипая бессмысленным адом,
Когда под ногами взрывался тротил
И падали кореши рядом,
Не зная ещё, как был милостив Бог
Над их наступающим флангом,
Им смерть подарив… Коль ни рук нет, ни ног,
То горе – остаться подранком!
………………………………………..
«Никто не забыт, и ничто не забыто»!
Кто выжил,  медали надели на грудь,
Стаканом вина поминают убитых…
Калеки?! Ну что ж, проживём как-нибудь…

И вот, сотни тысяч, они на тележках
Катились, несчастные, по городам,
Без женщин, семьи, в поездах и ночлежках…
Мальчишки-калеки… Я видел их сам.

Суровые лица, слепые глазницы,
Как будто виновные в горе своём,
Просили на водку, чтоб хмелем забыться…
Мы с ними делились последним рублём.

Постыдно стране, к светлой цели идущей,
Встречать, как упрёк, в подворотнях дворов
Увечных сынов, к милосердью зовущих,
И видеть назойливый блеск орденов.

Немало забытых судьбой богаделен,
Куда прямо с улиц больших городов
Везли самовары** – был срок им отмерен
К безвестным могилам без звёзд и крестов.

Такому концу не придумать названья
И слов не найти – так ничтожны слова:
Героев своих отдала на закланье
Земля их родная… Их мать предала!

Больны, одиноки, тоскуя по ласке,
Чтоб душу друг другу излить, матерясь,
Они проклинали вождей без опаски,
И немцев, и нашу советскую власть!

В мешках и корзинах в тоске безысходной,
Отчизне отдавшие всё до конца,
Они понимали утробой голодной,
Что подвиги их не сыскали венца,
Что заживо гнить им, подвешенным тяжко
На крючьях железных калёной судьбы –
Танкистам в ожогах, матросам в тельняшках,
Пехоте… им даже не ладят гробы…

И нет монументов несчастным обрубкам,
Безусым юнцам, не познавшим любви…
Пишу эти строки… Мне больно, мне жутко,
И сердце моё – это память в крови.

Что скажем мы внукам? Что скажем мы детям?
Никто не забыт, и никто не в ответе…

Стон

…она кричать уже не в силах.
губы
ритмично издают бессильный стон.
а руки властные напористо и грубо
железною клешнёю сквозь нейлон
до синевы сжимают мякоть плоти.
венозная пронизывает боль.
пронзают грудь ободранные локти.
и алкоголь…

всё, что могло порваться, – рвано.
лохмотьями не прикрывая стыд,
она сползла.
одна большая рана.
а сердце…
сердце плакало навзрыд.

дотоле непонятным униженьем
пылают мысли.
кругом голова.
рыдать.
винить.
вымаливать прощенья.
чугунные слова:
– отец.
как мог ты сделать это?..

…а ей тринадцать будет летом…

Так было

Дробил барабан
колыбельную нам,
И солнце площадно
палило нещадно,
И кто-то из тех,
для кого лишь успех,
У траурной урны
гогочет безумный.

Рубили сплеча,
разрешенья ища,
Тащился обоз
непотраченных слез,
В небес синеве
плавал лед на Неве,
Грозой грохотал
гоготальный хорал.

У быстрого разума
доводы разные,
Горело в пыли
содержанье земли,
Черпали вонючую
жилу живучую,
И Богу досталось –
так нам гоготалось.

Пахали грехи
у морей, у реки,
Уже не простится
взрывная частица,
Природа устала
являть всё с начала,
И все, что осталось –
то гоготу малость.

Триста тысяч дней спустя…
Колокольня тянет в небо
Позабытый Богом крест.
И. Царёв

В унисон с колоколами боль моя
За Россию, что под тяжестью креста
Через тыщу лет после Христа
Рассупонена, стоит бедовая.

В самогонное веселье нарядись,
Эх, подмаслим своё злое бытиё.
Песен хватит нам на питиё…
Ты, Владимир Красно Солнышко, очнись.

Было несколько дано тебе путей –
Самолучшую избрал ли из дорог?
Подбиваем своей бедности итог
Через триста тысяч скоморошных дней.

При лучине видно за сто вёрст окрест,
Тихо льётся под руками пряжи нить.
Выпало нам утлый быт тащить,
Ставить на могиле вечный крест.

А потом поминки, знамо, и пошло
Разудалое веселье по Руси…
Эй, скоромный старец, гой еси!
Нас мордуешь ты, суконных-то, пошто?

Волочим кусок истории живой,
И кручинушкой перекосило рот.
Слышен хохот колокольный у ворот…

А на вышке с автоматом часовой.

Ты, наша мачеха держава…
Запекшиеся кровью груди
Прижми к народу своему…
Анатолий Берлин

Ты, наша мачеха держава!
Своих царей, своих сынов
Ты извела, присвоив право
На судьбы их детей и вдов,
На жизнь талантливых поэтов,
Крестьянства, верного земле,
Интеллигентов,  диссидентов,
На сроки в сотни тысяч лет,
Так щедро даренных невинным…

Доносы, пытки, продотряд,
Великих строек список длинный,
Как выстрел страшное: «Штрафбат»!
Шаг в сторону – и карабином
Пометит  «Смерш» затылка твердь:
Чтоб стать свободным гражданином,
Сначала надо умереть.

Необоснованность арестов
Сжимала хваткой кандалов,
Вселяла ужас, крала детство
У подрастающих рабов.
Ты не прощала интеллекта,
Покорность – ссылка, нет – расстрел,
Строчилась пулемётной лентой
История заплечных дел.

А тех, кто избежал расстрела,
Снега чужбины замели,
До боли вдаль она глядела —
Размолотая соль земли.

Любуясь праздником народным,
Досрочно выполнив приказ,
Ты превратила не сегодня
Всю ширь свою в сплошной спецназ.

Кто перечтёт твои уродства,
Когда закончится парад,
Рождённый ложным превосходством,
Когда Россию покорят
Цивилизованные люди,
Не воры и не палачи?..

И будет ли такое, будет?
Ответь, Россия, – не молчи!
Угасание

Поникли розы, аромат
Чуть тлеет в памяти пожухшей,
Померкшей вазы тусклый взгляд
Скользит по жизни промелькнувшей.

Природа дышит тяжело,
Капель стучится метрономом
В похолодевшее стекло,
Рассудок в ритме незнакомом
Перебирает имена,
Места, просроченные даты…

А впереди стоит стена –
Непостижимая когда-то…

У камня
А слёзы не видны в пучине глаз –
Истрачены отпущенные слёзы.
Анатолий Берлин

Она коснулась имени рукой…
Был хладен камень серый и суровый…
Он не вернулся с той войны домой
В привычный мир его родного крова.

Прильнув несмело бледною щекой
К шлифованной рубашке монолита,
Прислушалась, но берегли покой
Ваятелем истерзанные плиты.

Слетались листья, жёлтой бахромой
Припорошив могильный камень голый…
И, встав с колен, она пошла домой –
Там сын заждался, прибежав из школы.

Хаос
Жизнь создаётся на краю хаоса
Джонатан Сорос

Свой шанс на выигрыш, свою игру
На негодяя ставит негодяй.
Святого нет, и плещет через край
Адреналин –
провалом сквозь дыру
Разброда и губительных страстей…
Мы все, пытаясь спрятаться в нору,
Не любим ни теорий, ни вождей,
Ни выскочек, чьи мерки так просты:
Набить карман, не соблюдать посты,
И хаос создавать, чтобы потом
Умножить неуёмный капитал,
Проглатывать народы жадным ртом,
И революций поджигать напалм.
Династии до неприличия вольны,
На тронах, словно царственные львы,
Сидят, плодя жестоких парвеню,
А те их в срок потащат к алтарю.
Сомнений нет, насилие к ногам
Безжалостно бросают игроки,
Им можно всё, им, тварям, всё с руки,
Они не нашим молятся Богам.

Хронометр

Тектонические Пласты Времени, словно ледяные торосы, сталкиваются и наползают друг на друга. То выделяя, то поглощая что-то ещё неведомое, они корёжат Информационное Поле Вселенной – эту Матрицу, которая и есть Бог с Его Началом. Планеты медленно, но с невообразимой быстротой сменяют друг друга, подставляя ласковому Солнцу свои цивилизации. Купаясь в нежности, эти порождения Матрицы по её же законам постепенно либо приближаются к Источнику Жизни, чтобы испариться в духоте неумолимого горнила, либо отдаляются от Него, чтобы сжаться в студеного монстра, не способного сохранить даже каплю влаги. Но Информация! Она не умирает никогда и, перетекая во Времени, оставляет отпечатки прожитых циклов на циферблате Вечности. Опять и опять, воскреснув из пучины информационного потока, проходящего сквозь нас, и нас, проходящих сквозь него, мы с удивлением возвращаемся в Прошлое. Проваливаясь сквозь образующиеся разломы и мелкие трещины Времени, дробятся на куски и исчезают в галактических муках крупинки бытия: люди и корабли, культуры и континенты…
Фантасмагория Гибели и Возрождения, в которой Эпоха царствования Земли, подходит секундной стрелкой к отметке
“THE END”.

Держу хронометр я в руке,
считаю мили…
Что там мерцает вдалеке,
не мы ли в мыле,
Цепляясь за случайность дел,
оторопели,
Увидев собственный предел
на дне купели?

Видение споткнулось вдруг –
но не случайно…
Всё предначертано, мой друг,
но это – Тайна.

Любой осколок бытия
был нами прожит,
Живёте вы и маюсь я…
Так дай нам, Боже,
Не знать, что предстоит пройти –
Долой провидцев!

У Времени свои пути
для очевидцев.

 
Цветы

Печали тень на жалкий гроб легла.
Доверив тело этому пространству,
Покоилась в нём женщина, жена,
Непостижимая в смиренном постоянстве
К попутчику, который был любим,
С которым, боль терпя, прошла по жизни,
Который был жесток, неумолим,
И бил её нещадно вплоть до тризны.

И, опустивши кулаки, без слёз
Стоял он, горький демон низколобый.
Лишь раз букет цветов он ей принёс
И положил его на крышку гроба.

Циклон «Б»

Где мы, мама? Страшно… Где мы, мама?
Холодно. Какой холодный дом…
Сильно пахнет газом. Где мы, мама?..
Почему все голые кругом?
Где моя любимая пижама?
Почему стреляют и кричат?
И собаки злые. Слышишь, мама,
Я хочу домой, в свой детский сад!
Стало тесно. Мало места, мама.
Ты спроси, быть может, есть окно.
Закрывают двери. Душно, мама!
Мама, я боюсь, когда темно…

Ярость
Москва… как много в этом звуке…
Александр Пушкин
История неопровержимо доказывает
неспособность толпы  мыслить категориями
добра.
Анатолий Берлин

Толпа – как много в этом слове
трагедий и резни,
Пожаров, ужаса и крови
под плебса крик: «Казни!»,
И умерщвленных раньше срока
ещё невинных душ,
Жертв провокаторов, пророков,
погромщиков, кликуш.

Незрячая тупая сила,
издав гортанный рык,
Kрушила крепкие стропила
надстроек мировых;
И, разрастаясь краснолице,
играя топором,
Ревел над страшною столицей
толпы кровавый гром.